#1(24), январь 2008 года

Инновационное мышление для европейского бизнеса

Все великие идеи, касающиеся предпринимательства и общества, возникли в Европе

Эдмунд ФЕЛПС, Financial Times

Первые гуманистические концепции хорошей жизни зародились в Древней Греции. Культура практического опыта и художественного творчества была впервые применена в бизнесе в Италии.
Права на частную собственность и принцип господства права, возникшие в Британии, сделали возможным рождение коммерческого общества. Французские мыслители прославляли предпринимателей нового типа и отмечали их выгодное отличие от тех, кто лишь соперничает за политическую опеку. Германия была пионером в сфере финансового капитализма с его большими банками и огромными компаниями.
Мышление принесло свои плоды. К концу XIX века европейский бизнес активно развивался, а его продуктивность достигла пика, и все это благодаря беспрецедентным инновациям. Именно благодаря этому наследию Европа заслужила благодарность всего мира.
В то же время, в Старом Свете возникли идеи, враждебные капитализму. В XX веке на континенте сформировалась регрессивная система – совокупность ценностей и институтов, сводящих на нет все предыдущие достижения, которым не хватало внутреннего динамизма и которые были надежными лишь тогда, когда этому способствовали внешние факторы.
Ядро этой реакции составляли догматы корпоративизма: традиция «солидарности», уходящая корнями во времена Древнего Рима и средневековых гильдий, дала жизнь производственным профсоюзам и федерациям работодателей. Эти объединения сопротивлялись любым внешним попыткам создания нового бизнеса и стали причиной возникновения чувства неопределенности даже у подконтрольных им предприятий.
Стремление к порядку привело к тому, что любые изменения становились возможными только при полном единодушии всех «заинтересованных сторон» и «социальных партнеров». Количество разрешений, необходимых для создания нового предприятия – около 21 в Италии – стало основой права на вето, применяемого против любых инноваций. В условиях кодетерминации – совместного принятия решений – в Германии представители трудящихся не пропускают инновации, способные сократить рабочие места. И в то же время, в экономике нет никого, кто мог бы голосовать за инновации, создающие новые рабочие места.
Этика эгалитаризма удерживает индивида от какого-либо отклонения от группы, чтобы в результате он не смог достичь положения, выделяющего его среди остальных. Это лишь угнетает дух предпринимательства. Отвращение к «спекуляции» побуждает многих людей работать в государственном секторе экономики или же в семейном бизнесе, вместо того, чтобы открыть собственное дело.

Представители направления «сайентизм», уходящего корнями в рационализм французского просвещения, считали спекуляции бизнесменов и торговцев бесполезными и придерживались мнения, что рациональная экономика требует координирующего вмешательства правительства – стандартного планирования и наличия нескольких основных государственных предприятий.
Корпоратистский догмат, согласно которому компании являются инструментом государства для достижения общественного блага, был также враждебен любому динамизму. Он заставил владельцев и менеджеров фирм опасаться, что слишком большие прибыли сделают их компании мишенью для политиков. Это привело к созданию системы патронажа, в которой предприятия боролись скорее за «ренту» от получения неконкурентных государственных заказов, чем за прибыль от успешных инноваций. Это также привело к государственной защите компаний, находящихся под угрозой, путем налоговых скидок, льготного налогообложения и создания препятствий конкуренции. Целые отрасли субсидировались государством в качестве «национального богатства».
Создание таких «заповедных» компаний превращало их в социальные клубы, доступ в которые обеспечивался исключительно личными связями. В таких обстоятельствах работники не любили выполнять приказы, поэтому чувствовали себя неловко, отдавая их. От этого страдали способность к изменениям и быстрота реакции.
Компании оставались в частной собственности, а акции – во владении ограниченного круга лиц и не выходили на фондовую биржу. Родственные банковские сделки были нормой. Сможет ли континент, имея такое наследие, восстановить высокий динамизм, а также поднять уровень занятости, продуктивности и стремлений?
Государственным мужам, занимающимся преобразованием экономики, придется решить непростое задание – определить дюжину реформ, дающих надежду на получение большой выгоды. Политики должны убедить общественность, что в прошлом веке что-то пошло не так, а первоначальные затраты, понесенные в процессе реструктуризации, будут возмещены в многократном размере – во всяком случае, тем, для кого карьерный рост еще впереди. Впрочем, государство не сможет всего этого сделать, даже если захочет.
Бытует мнение, что корпоративный сектор способен сам себя трансформировать, что он вскоре и продемонстрирует. Однако если интересы владельцев не смогли поднять экономические показатели раньше, где гарантия того, что они смогут это сделать сейчас?
Основным аргументом в пользу такой возможности является то, что глобализация, расширяя внешнюю торговлю и иностранные инвестиции, увеличивает прибыли более эффективных экономических структур. Более того, контакты континентальных компаний с англо-американским капитализмом смогут открыть некоторые способы повышения их показателей.
По-моему, ключевой момент состоит в том, что глобализация открыла новые рынки для внедрения континентальных европейских инноваций – и эти рынки развиваются очень быстрыми темпами. Это создаст новые рабочие места и ускорит темпы развития.
Время покажет, насколько инновационными станут континентальные фирмы. Многим из них придется вести борьбу на неповоротливых внутренних рынках. Не исключено, что менеджеры побоятся рисковать, а собственники не смогут должным образом использовать метод кнута и пряника для мотивации управленцев.
Наконец, возникает вопрос, какие выгоды можно получить без революционных изменений на рабочем месте, которых требует высокий динамизм. 

К содержанию