#6(29), июнь 2008 года

Исследование процесса открытий

Малькольм ГЛЭДУЕЛЛ, New Yorker

История науки пестрит идеями, которые приходили в голову нескольким людям одновременно.
Первая встреча Натана Мирвольда с Джеком Хорнером произошла в 1996 году на съемочной площадке сиквела «Парк юрского периода». Выдающегося палеонтолога Хорнера пригласили на съемки в качестве консультанта, а Мирвольд оказался там из-за своей любви к динозаврам. Между съемками дублей двое мужчин разговорились, и Хорнер спросил Мирвольда, не интересует ли его финансирование экспедиции по изучению динозавров.
Мирвольд – типичный представитель нордической расы. Бородатый и светловолосый, он выглядит как настоящий викинг. Однако он не тот высокий и свирепый насильник и мародер. Скорее, это озорной коротышка, который оставался дома у фьордов, пытаясь переплавить свинец в золото. Он очень общителен, просто светится энтузиазмом, к тому же «ботаник» до мозга костей. В четырнадцать лет он закончил колледж, а затем возглавил научно-исследовательское подразделение в Microsoft. В 1999 году ушел из компании, заработав сотни миллионов долларов.
«Викинг» одержим ациклическими плиточными узорами – представьте себе выложенный плиткой пол, на котором ни один узор не повторяется. Когда Мирвольд строил на берегу Лейк-Вашингтон, за Сиэтлом, свой дом – просторное серебристое сверхмодерное здание, которое его жена называет жилищем пришельцев из научно-фантастического кино, – на стенах, полах и потолках было выложено около шестидесяти ациклических узоров. Весь сад перед домом – это растительность периода мезозойской эры. «Если «Парк юрского периода» когда-нибудь станет реальностью, динозаврам будет куда прийти поесть», – говорит Мирвольд.
Академическое достижение, которым он больше всего гордится, связано с той эпохой. Его исследование доказывает, что зауроподы, любимый вид динозавров ученого, теоретически могли щелкать хвостами со скоростью, превышающей скорость звука. Как же он мог отказать великому Джеку Хорнеру?

«Во время экспедиции по изучению динозавров обычно ходишь и смотришь себе под ноги. Когда замечаешь кости, торчащие из земли, начинаются раскопки», – объясняет Мирвольд.
В штате Монтана – «центральной» стране динозавров – люди ищут кости уже, как минимум, сто лет. Однако Хорнера это не расхолаживало. Они с Мирвольдом организовали несколько групп, задействовав около пятидесяти человек. Исследователи пересекли озеро Форт-Пэк на катерах и начали тщательно исследовать бедленды Монтаны. Энтузиасты совершали несколько экспедиций в год, каждая из которых длилась не одну неделю. Оборудование перевозилось на специальных вертолетах. С помощью специалистов по другим дисциплинам была составлена полная карта «экологии» динозавров. Усилия увенчались успехом: им удалось найти огромное количество костей динозавров.
Однажды один из участников экспедиции наткнулся на кость, торчащую из основания недавно размытого утеса. На то, чтобы откопать ее, команде Хорнера потребовалось три летних сезона, а когда кость была разломана, из нее начало сочиться черное клейкое вещество. Это открытие однажды вечером заставило Мирвольда и его друга Лоуэлла Вуда отклониться от главной темы и минут двадцать обсуждать за обедом вопрос, каким образом, имея достаточное количество липкого вещества и необходимое количество куриных эмбрионов, они могли бы «сделать динозавра».
Мирвольд тоже кое-что нашел: несколько позвонков величиной с яблоко, они лежали перед ним на земле.
«Это случилось семь лет назад. Мы с моим сыном и Джеком просто прогуливались. И вдруг Джек говорит: «Посмотри, из того холма торчит кость». Мы смотрим и видим, что это часть челюстной кости с зубом размером с банан. Я воскликнул: «Ничего себе!». Мы решили, что это останки редкого динозавра – тескелозавра, но это было нашей ошибкой. Мы нашли скелет нанозавра», – рассказывает Мирвольд. Он передал находку Смитсоновскому институту.
Участники экспедиций к тому же нашли больше тиранозавров рекс, чем кто-либо другой на планете. За период с 1909-го по 1999 год во всем мире было найдено восемнадцать экземпляров. За последние девять лет они нашли еще девять. «Мы доминируем на рынке тиранозавра рекс», – громко смеется Мирвольд.
Лето 1874 года Александр Грэм Белл провел со своими родителями в Брэнтфорде, провинция Онтарио. Ему было двадцать семь лет, и он работал в Бостоне специалистом по обучению глухих устной речи. Однако его настоящим увлечением было решение проблемы устройства, которое он в то время называл «гармоническим телеграфом». В Бостоне он одержимо паял камертоны и электромагнитные катушки, часто ночами напролет, находясь во власти этой идеи. Он привез с собой в Брэнтфорд настоящее человеческое ухо, отрезанное от трупа и законсервированное, к которому он прикрепил ручку таким образом, чтобы она могла делать запись вибрации костей уха, когда он говорил в него.
Однажды, пишет Шарлотта Грей в недавно вышедшей биографии Белла «Гений по принуждению», он пошел погулять по крутому берегу реки Гранд-Ривер, протекающей неподалеку от родительского дома. Там находилось большое упавшее дерево, оно создавало естественную и практически полностью изолированную беседку, которую Белл называл своим «домиком для мечтаний». Сгорбившись на плетеном стуле и держа руки в карманах, он слепо смотрел на стремительно текущую внизу реку. Вдали от суматохи Бостона и конкурентного давления со стороны других активных изобретателей, он снова и снова прокручивал в мозгу все, что знал о звуке.
В этот момент Белл нашел разгадку давно мучившей его проблемы гармонического телеграфа. Электрический ток может передать звук по проводам, если будет волнообразно колебаться в соответствии со звуковой волной. По возвращении в Бостон он нанял помощника для исследований – Томаса Уотсона, переоборудовал свой чердак в лабораторию и удвоил усилия. Однажды, 10 марта 1876 года, Белл установил один конец незавершенного прототипа в своей спальне, а Уотсон по его указанию протянул другой конец в соседнюю комнату. Белл, всегда отличавшийся неуклюжестью, пролил себе на одежду кислоту. «Господин Уотсон, быстрее сюда», – крикнул он. Уотсон прибежал, но только потому, что услышал Белла в приемном устройстве – четко и ясно. Так родился телефон.
В 1999 году, когда Натан Мирвольд уволился из Microsoft и занялся собственным делом, он поставил перед собой необычную цель – решил выяснить, можно ли искусственно спровоцировать озарение, которое ведет к изобретению. Ученый основал компанию, которую назвал Intellectual Ventures (I.V.), привлек сотни миллионов долларов инвестиций и нанял самых толковых из известных ему людей. Это не было типичное венчурное предприятие. Венчурные капиталисты финансируют идеи, то есть они позволяют волшебному процессу, который генерирует новые идеи, идти своим курсом и присоединяются уже на более поздней стадии. Мирвольд же хотел создавать идеи – задумывать их, патентовать и предоставлять заинтересованным фирмам право на их использование. Он считал, что если соберет вместе очень много умных людей, то сможет воспроизвести то, что произошло у реки Гранд-Ривер.

Одним дождливым днем в ноябре прошлого года Мирвольд проводил «сеанс изобретения», как он называет такие встречи, для обсуждения технологии самосборки. А можно ли разломать сложный компонент оборудования на тысячу частей, чтобы затем, в некий предопределенный момент, это оборудование могло собрать себя снова в единое целое? Это должно быть полезным, но для чего?
Эта встреча, как и многие другие сеансы Мирвольда, состоялась в конференц-зале лаборатории Intellectual Ventures – большом складе в промышленном парке на противоположном Сиэтлу берегу Лейк-Вашингтон: плазменные телеэкраны на стенах, длинный стол, уставленный бутылками диетической Pepsi и большими вазочками с орехами кешью.
Вел собрание Кейси Тегрин – инженер-электрик с дипломом юриста, главный консультант по патентам в Intellectual Ventures. Он стоял по одну сторону стола, Мирвольд – по другую. Рядом с Мирвольдом находился Эдвард Джанг, с которым Мирвольд познакомился в Microsoft. Джанг – ухоженный худощавый брюнет с безукоризненной стрижкой. Однажды на протяжении двадцати двух дней он путешествовал по штату Техас с одним спальным мешком, фонариком и винтовкой. Джанг прошел пешком от Биг-Бенда, городка на западе США, до Хьюстона, где должен был выступить с докладом на конференции по биологии. По другую сторону стола напротив Джанга сидел Лоуэлл Вуд – импозантный мужчина с седеющими рыжими волосами и непропорционально большой головой. Из кармана его рубашки торчали три или четыре ручки. На заставке его ноутбука красовалась фотография Стоунхенджа.
«Вы знаете, как говорят музыканты? Моим преподавателем был такой-то, а его преподавателем такой-то, и так доходят до самого Бетховена. Так вот, Лоуэллу составил протекцию сам Эдвард Теллер», – говорит Мирвольд. Лоуэлл работал в Ливерморской национальной лаборатории им. Лоренса и был техническим директором на съемках «Звездных войн».
Мирвольд и Вуд знают друг друга еще с тех пор, когда Вуд проводил с тогда еще подростком Мирвольдом интервью для ассоциации выпускников Hertz. «Если вы хотите знать, каким был Натан в том возрасте, посмотрите на этот «комок огня» сегодня и добавьте к нему восемь-десять децибел», – рассказывает Вуд. Тогда он нарушил правила ради Мирвольда. Hertz интересовалась исследованиями реальных проблем. Сфера же интересов Мирвольда тогда концентрировалась на квантовой космологии и приложении квантовой механики к периоду сразу же после Большого взрыва. По выражению Мирвольда, это означало, что его совершенно не интересовала Вселенная по прошествии микросекунды с момента ее создания.
Декан химического факультета в Стэнфорде Ричард Зэер прилетел на один день, так же, как и молодой нейрохирург из университета Вашингтона в Cент-Луисе Эрик Лейтхардт. Сзади сидел хмурый бородач Род Хайд – протеже Вуда из Ливерморской лаборатории.
Выступление начал Тегрин. «У нас нет никаких правил. Мы можем начать разговор с обсуждения улучшенного пластика и закончить обсуждением обуви, это нормально», – объявил он.
Тегрин начал с «подготовленного». В течение предыдущих недель он со своими сотрудниками проанализировал научную литературу и свежие поступления в патентные фонды для составления краткого реферата обо всем, что уже известно и что пока еще не известно о самосборке. Был показан документальный фильм BBC о ранней работе ученого Лайонела Пенроуза. Ричард Зэер пустил по кругу комплект, похожий на керамические кубики. Лейтхардт начертил на доске сложные схемы спинного хребта. Самосборка была бы очень полезна при возникновении проблемы «ушко иголки», когда нужно протянуть что-то очень большое через очень маленькое отверстие. Лейтхардт задался вопросом, могло ли бы это быть полезно для минимально инвазивной хирургии.
Разговор получился неторопливым. «Я задаю простой вопрос и получаю пространный ответ», – тихо произнес в какой-то момент Джанг. Вуд играл роль адвоката дьявола. В перерыве Мирвольд объявил, что только что купил через интернет-аукцион компьютерный томограф. «Я предложил на аукционе минимальную цену в две тысячи девятьсот долларов», – сказал он. В комнате все перешептывались и кивали головой. Друзья Мирвольда, как и он сам, казалось, считали, что в приобретении томографа, особенно за две тысячи девятьсот долларов, нет ничего плохого.
Спустя некоторое время вопрос о самосборке был отложен, и разговор коснулся возможности улучшения рентгеновских лучей. Затем он перекинулся на сбивающий с толку феномен солдат в Ираке, которым удалось выжить при взрыве бомбы только для того, чтобы через неделю умереть от инсульта. «Ударная волна проникает под шлемы солдат и, пульсируя в мозгу, отрывает кровеносные сосуды от ткани», – сказал Вуд. «Лоуэлл – ходячий пример чего-то лучшего, чем Интернет. В Интернете можно искать все что захотите, нужно только знать правильные термины. Лоуэллу нужно только назвать концепцию, и ответ выскакивает из него, как джинн из бутылки», – сказал Джанг после окончания встречи.

Нейрохирург Лейтхардт считал, что аргументы Вуда не были достаточно убедительными. Они расхаживали взад и вперед, споря о том, как можно сделать шлем, который бы лучше защищал солдат. «Мы должны следить за количеством ментальной энергии, которое мы тратим на это», – спустя несколько минут сказал Лейтхардт. Вуд начал рассуждать о специфических свойствах пуль с вольфрамовым ядром. «Может, об этом надо сообщить в Пентагон?» – полушутя-полусерьезно сказал кто-то в глубине комнаты.
Насколько полезно собирать группу по-настоящему умных людей для мозговой атаки всего на один день? Когда Мирвольд начинал, у него были весьма скромные ожидания. Хотя он и жаждал озарений, подобных посетившим Белла, но тот явно был гением – одним на миллион. Идеи у него возникали в огромном количестве и в различных областях: запись звука, лазеры, тетраэдрические конструкции, лодки на подводных крыльях – это лишь малое их число. Его основной навязчивой идеей был телефон. Он подходил к нему с единственного ракурса – с точки зрения специалиста по обучению глухих устной речи. Он потратил годы на подготовку к тому мгновению на реке, и невозможно узнать, какие подсознательные ассоциации вызвали это великое озарение. Изобретение имеет свой алгоритм: гений, навязчивая идея, интуитивная прозорливость и прозрение в некоей непостижимой комбинации. Как можно все это загнать в одну бутылку?
Однако когда в августе 2003 года I.V. провела свой первый сеанс изобретений, он оказался откровением. «Натан считал, что было бы неплохо, если бы мы придумали полдюжины хороших идей, а мы придумали где-то от пятидесяти до сотни. Я спросил: «Вы собрали в той комнате восемь опытных изобретателей. Разве вы не ожидали умножающего эффекта?». На что он ответил: «Да, но это оказалось большим, чем умножение». Даже сам Натан не представлял, что из этого может получиться», – вспоминает Вуд. Вначале ожидалось, что I.V. будет ежегодно регистрировать около ста патентов. Сейчас фирма за год регистрирует пятьсот, имея задел еще на три тысячи.
А еще Вуд рассказал о совместном ужине, завершившем первый день. «И вот Эдвард пригласил участников на обед. Мы сели в восьмером за столик, и юрист задал вопрос: «Вы не возражаете, если я сделаю запись встречи?» Конечно же, никто не возражал. Мы долго сидели. Я-то думал, что мы просто болтали, но на следующий день адвокат принес восемь страниц отпечатанного текста с наметками тридцати шести различных изобретений, которые были озвучены во время ужина. Ужина», – рассказывает Вуд.
И, надо отметить, ни одна из идей не была тривиальной. Intellectual Ventures только что запатентовала автоматические очки на батарейках со встроенной крошечной видеокамерой, которая считывает изображения с сетчатки глаза и соответственно корректирует заполненные жидкостью линзы – до десяти раз за секунду. Фирма за 80 млн. долл. продала право на использование множества своих патентов. Она изобрела новые технологии выпуска микрочипов и методы улучшения реактивных двигателей. Она предложила способ производства на заказ сетчатого «рукава», который нейрохирурги могут использовать для лечения аневризмы.
«Я могу назвать пятьдесят примеров идей, которые возникли здесь, с помощью которых можно смело открывать новые компании», – говорит владелец Microsoft Билл Гейтс, один из крупнейших инвесторов Intellec-tual Ventures. Он участвовал во многих сеансах изобретений и вместе с другими членами Gates Foundation раз в полгода встречается с Мирвольдом за коллективным обсуждением проблем вроде малярии или ВИЧ.
«Натан заранее разослал сто научных работ. Количество страниц для чтения было слишком велико, но это было фантастично. Там была такая идея, с помощью которой можно отслеживать двигающиеся объекты, считая взмахи крыльев. Таким образом, можно построить ограду от москитов и очистить целый район. У них возникла какая-то идея о необыкновенном термосе, который бы устранил потребность в холодильных установках. У них также есть идея, как останавливать ураганы. По существу океанские волны обладают энергией, и ее можно использовать для снижения перепада температур. Я не говорю, что это обязательно сработает. Это просто пример того, от чего можно оттолкнуться. Круто!» – рассказывает Гейтс о последней встрече.

На одном из собраний обсуждалась возможность использования отработанного ядерного топлива для выработки энергии. «Теллер придумал, как создать очень безопасный пассивный ядерный реактор. Никаких движущихся частей, никаких цепных реакций. Проще пареной репы. Все серьез-ные ядерные аварии произошли из-за ошибок операторов, значит, от оператора нужно вообще избавиться. Лоуэлл и Род вместе с другими когда-то написали на эту тему исследовательскую работу, поэтому мы посвятили данному вопросу несколько собраний», – объяснил Мирвольд.
Согласно их замыслу, электростанция будет производить около трех гигаватт энергии, которой хватит для города среднего размера. Размер ядра реактора – несколько метров в ширину и около десяти метров в длину. Реактор будет находиться в герметичном бронированном боксе. Срок службы такого бокса без потребности в пополнении запасов топлива – тридцать лет. Вуд предложил использовать в качестве топлива торий – очень распространенный, умеренно радиоактивный металл. По оценке ученого, во всем мире запасов тория имеется на сто тысяч лет. Идея Мирвольда состояла в том, что его станция должна работать на отработанном топливе уже существующих электростанций. «Отходы имеют отрицательную стоимость. Таким образом, мы делаем эту идею привлекательной с точки зрения менеджмента и политики. У меня с Лоуэллом целый месяц длилась бескомпромиссная битва по проблемам ядерной физики. Он не верил, что отходы будут работать. Оказывается, они таки работают. Он наконец-то это признал», – говорит Мирвольд.
Это была идея с далеким прицелом, как минимум, на пятнадцать лет вперед, если ей вообще суждено когда-нибудь воплотиться в жизнь. Тем не менее, всем было интересно, куда она заведет. «Тридцать наших ребят работают над этим вопросом. У меня больше людей, занимающихся современными ядерными исследованиями, чем в General Electric. Мы ищем подходящего партнера, потому что это гигантское начинание. Мы поместили такое объявление в крупном отраслевом журнале Nuclear News: «Intellectual Ventures приглашает на работу дизайнера активной зоны ядерного реактора и специалиста по расщеплению». Кстати, ФБР еще в дверь не стучало», – рассказывает Мирвольд. Он понизил голос до театрального шепота: «Они хорошо знают Лоуэлла».
...Снова и снова повторялась история с костями динозавра. Вы посылаете экспедицию на территорию, где люди ищут уже сто лет, и вдруг находится зуб размером с банан. Идеи не имели большой ценности, они были повсюду. Это позволяло предположить, что для изобретения, возможно, не нужен тот экстраординарный процесс: гений, навязчивая идея, интуитивная прозорливость, прозрение.
Александр Грэм Белл выставил свое устройство на Всемирной ярмарке в Филадельфии в июне 1876 года спустя всего несколько месяцев после того, как он воскликнул: «Господин Уотсон, быстрее сюда». Там, перед многочисленной аудиторией, среди которой был даже император Бразилии, он дал свое самое известное публичное представление. Император в сопровождении Вилли Хаббарда, помощника Белла, поднялся на верхнюю галерею, где было помещено приемное устройство, оставив Белла с его передатчиком на месте. Находясь вне поля зрения императора, намного ниже, Белл начал говорить. «Буря эмоций отразилась на лице бразильского императора – неуверенность, изумление, восторг. Подняв голову от приемного устройства, он широко улыбнулся Вилли и сказал: «Эта штука разговаривает!» – пишет Шарлотта Грей.
«Вскоре стремительный поток дородных мужчин среднего возраста карабкался на галерею. Они снимали на ходу пиджаки и склонялись к приемному устройству. В течение часа или более все по очереди говорили и слушали, испытывая линию различными способами, явно пытаясь выявить какое-то жульничество или думая, что звук доносился по воздуху. Все казалось уж слишком хорошим, чтобы в это поверить», – рассказывает Шарлотта Грей в своей книге.
Впрочем, Белл оказался не единственным, кто представил телефон на Филадельфийской выставке. Некто другой заговорил первым. Его имя – Элиша Грей. Его никогда не посещало озарение на реке. Мало кто утверждал, что Грей был гением. Вряд ли он был одержимым какой-либо идеей. Впрочем, этого никто не знает наверняка: в отличие от Белла, он не стал героем многостраничной биографии.
Грей был очень опытным изобретателем. Он стал автором множества открытий, относящихся к телеграфной индустрии. Исследователь также создал саморегулируемое реле, решившее проблему открытого и закрытого контура, телеграфный принтер – предшественник телетайпа. По работе он был тесно связан с Western Union. Его партнером стал весьма способный человек по имени Инос Бартон. Вместе с ним он основал компанию, впоследствии преобразованную в Western Electric Company. Грей работал над телефоном одновременно с Беллом. Они оба подали заявки на патенты в Бюро патентов в Вашинг-тоне в один день – 14 февраля 1876 года. Белл продолжал работать над телефонами вместе с компанией, которая позже была преобразована в AT&T. Грей трудился в партнерстве с Western Union и Томасом Эдисоном. И до тех пор, пока группе Грея не пришлось улаживать судебный спор с компанией Белла, по всеобщему мнению, телефоны Грея и Эдисона были лучше, чем телефон Белла.

Иными словами, мы считали, что для получения одного из самых больших изобретений современной эпохи нужен был независимый гений. Однако если бы Белл упал в Гранд-Ривер и утонул, телефон все равно появился бы на свет, но  с единственным различием: телефонную компанию называли бы «Ма Грей», а не «Ма Белл».
Оказывается, феномен синхронных открытий – то, что историки науки называют «множественностью» – вполне обыденное явление. Один из первых полных перечней случаев множественности был составлен в 1922 году Уильямом Огберном и Дороти Томас. Они отыскали 148 важных научных открытий, которые соответствуют модели множественности. И Ньютон, и Лейбниц создали метод математического анализа. И Дарвин, и Уоллес открыли эволюцию. Три математика одновременно «изобрели» десятичные дроби. Кислород был открыт в 1774 году Пристли в Уилтшире и в 1773-м Шилом в Упсале. Цветную фотографию «родили» во Франции в одно и то же время Кро и Орон. Логарифмы были открыты Нэпиером и Бриггсом в Великобритании, а также Берджи в Швейцарии.
Известны четыре независимых открытия пятен на Солнце, причем все были сделаны в 1611 году. В Италии их открыл Галилей, в Германии – Шейнер, в Голландии – Фабрициус и в Англии – Харриотт. Закон сохранения энергии – один из важнейших для науки и философии – был независимо сформулирован четыре раза в 1847 году: Джоулем, Томпсоном, Колдингом и Гельмгольцем. Однако еще в 1842-м его предвидел Роберт Мейер. Существует, как минимум, шесть изобретателей термометра и не менее девяти претендентов на звание «отца» телескопа. Печатные машины были изобретены одновременно в Англии и в Америке несколькими гражданами этих стран. На пароход как «эксклюзивное» открытие претендуют Фултон, Жуфруа, Рамзи, Стивенс и Симмингтон.
Само количество подобных случаев множественности, говорят Огберн и Томас, может означать только одно: научные открытия, в некотором смысле, неизбежны. Они должны витать в воздухе как продукты интеллектуальной среды определенного времени и места. Нас не должно удивлять, что математический анализ был изобретен двумя людьми одновременно. Этому уже заложили основы Паскаль и Декарт. Англичанин Джон Уоллес продвинул математическое знание еще дальше. Учителем Ньютона был Исаак Бэрроу, который учился в Италии и был знаком с критикой Торичелли и Кавальери. Лейбниц знал работы Паскаля и Декарта еще со времен своего пребывания в Париже. Он познакомился с немцем по имени Генри Олденберг, который, проживая в Лондоне, взял на себя задачу каталогизации последних выводов английских математиков. Лейбниц и Ньютон, возможно, никогда не собирались вместе для обсуждения деталей своих работ, но они работали в общей интеллектуальной среде. «Вся основная работа была выполнена – кому-то надо было сделать окончательный шаг. Если бы это не открыли Ньютон и Лейбниц, это сделал бы кто-то другой», – пишет Джейсон Барди в книге «Математические войны» – хронологии развития идеи».
Конечно, Ньютон все это представлял себе совсем иначе. Он создал свой метод математического анализа в 1660-х годах, но этот труд не был опубликован. А после того как Лейбниц представил свой метод в 1680-х, люди, близкие к Ньютону, обвинили Лейбница в краже его работы, инициировав один из самых крупных научных скандалов XVII столетия. Такой по-человечески предсказуемый ответ был неминуем. Мы отказываемся верить в то, что крупные открытия витают в воздухе. Мы хотим верить, что великие открытия находятся в наших головах, и для каждой стороны в случае множественности присутствие другой стороны – всегда причина для подозрений.
Именно поэтому биограф Роберт Брюс в книге «Белл: Александр Грэм Белл и преодоление одиночества» скептически относится к Элишу Грею. Было ли исключительно совпадением то, что эти люди зарегистрировали изобретение в один и тот же день? Если бы, пишет Брюс, в конце концов, восторжествовал Грей, Белл и его партнеры подозревали бы наличие бюрократических махинаций. Ведь Грей не изложил свою концепцию на бумаге и даже никому не упоминал о ней до тех пор, пока не провел почти месяц в Вашингтоне, часто посещая Бюро патентов, и пока нотариально засвидетельствованные спецификации Белла в течение нескольких дней не стали предметом восхищения, по крайней мере, нескольких сотрудников бюро. Проще полагать, что концепция, уже формирующаяся в мозгу у Грея, была форсирована слухами о намерении Белла получить патент, чем полагать, что только случайность подвигла Грея на вдохновение.
В книге «Телефонный гамбит» Сет Шульман выдвигает противоположную гипотезу. Непосредственно перед известным сеансом связи с Уотсоном Белл якобы посетил Бюро патентов в Вашингтоне. И проект передатчика, который Белл сразу после возвращения в Бостон набросал в своей записной книжке, был идентичен эскизу, представленному Греем в Бюро патентов. Шульман делает вывод, что это не могло быть совпадением. Исходя из этого он предлагает свою оригинальную и, следует признать, интересную, ревизионистскую реконструкцию изобретения Белла, наполненную романтичной суматохой и голословными обвинениями в продажности. «Телефон Белла – один из примеров наиболее последовательного воровства в истории», – утверждает автор книги.
Тем не менее, Грей и Белл, без сомнения, заняли свои места в истории точно так же, как Лейбниц и Ньютон. Они добились передачи голоса на расстояние, продвигаясь по сходным тропам. Они пробовали найти способ посылать по телеграфному проводу более одного сообщения за раз, что на тот момент было одной из ключевых технологических проблем. Они читали те же фундаментальные источники, в первую очередь, работу Филиппа Райса – немецкого физика, который вплотную приблизился к созданию телефона еще в начале 1860-х. Аргументы Брюса и Шульмана сводятся к тому, что великие идеи – драгоценны. Им оказалось не по силам представить, что столь замечательное открытие, как телефон, могло возникнуть сразу в двух местах. Однако пять человек в одно время придумали пароход, а девять людей открыли телескоп. Хорошие идеи всегда рядом для любого, обладающего умом и желанием их найти, именно поэтому группа людей может сесть, пообедать, настроить на них свои мозги и закончить трапезу с восьмью страницами идей.
В марте прошлого года Мирвольд решил провести сеанс изобретений с Эриком Лейтхардтом и несколькими другими врачами в Сент-Луисе. На него прибыли Род Хайд и Эд Бойден – ученый из Массачусетского технологического института. Присутствовал и Вуд.
«Вошедший Лоуэлл был очень похож на Чеширского кота. Он сказал: «У меня есть вопрос для всех. Например, у вас рак и уже пошли метастазы, от опухоли во все стороны расходятся метастатические раковые клетки. Как долго они циркулируют по току крови, прежде чем прикрепятся?» И все ответили: «Мы не знаем. Десять раз?». «Нет, не менее миллиона раз», – сказал он. Это ли не удивительно? Если бы времени не было, вы бы не выжили. Оказывается, эти клетки циркулируют по крови почти целый год, прежде, чем где-нибудь прикрепиться. Это говорит о том, что у вас есть шанс перехватить их», – вспоминает Мирвольд.

Каким образом Вуд пришел к этому выводу? Он наткнулся на случайный факт в журнале New England Journal of Medicine. «Это была статья, в которой, среди прочего, указывалось количество раковых клеток в одном миллилитре крови. Я посмотрел на это число и подумал: «Что-то здесь не так. Это не может быть правильным». Число было невероятно большим. Слишком большим. Считалось, что одна клетка приходится на сто литров, а не, как они говорили, одна на миллилитр. Однако они говорили об этом так уверенно! Я начал копаться в ссылках. Это было обычным явлением. Действительно, было так много раковых клеток», – рассказал он.
Вуд сделал некоторые расчеты. Он знал, что в организме человека циркулирует не более пяти литров крови. Он знал, что сердце перекачивает около ста миллилитров крови за удар. Это означает, что вся наша кровь делает круг по нашей кровеносной системе в течение нескольких минут. Статья в New England Journal of Medicine была посвящена раку груди, отягощенному метастазами, и, как показалось Вуду, когда женщины умирают от метастатического рака груди, у них не бывает тысячи опухолей. Большинство циркулирующих раковых клеток вообще ничего не делают.
«Оказывается, фактически смертоносной является лишь некоторая небольшая часть опухолевых клеток. Стимулируют метастазы только стволовые клетки опухоли. И разве не удивительно, что они должны сделать, по меньшей мере, десять тысяч кругов, прежде чем смогут найти себе пристанище? Вы по наивности думаете, что это один, два или три кругооборота. Ну, максимум, пять. Вовсе не так. Другими словами, метастатическому раку удивительно трудно развиться. А это означает, что если вы хотя бы немного помешаете этому процессу, то, по существу, сможете его остановить», – говорил он.
Именно эту идею Вуд озвучил перед аудиторией в Сент-Луисе. С этого момента началось ее сверхактивное обсуждение. Мирвольд вместе со своими изобретателями уже давно обдумывал возможность использования крошечных оптических фильтров, способных идентифицировать и выжигать микроскопические частицы. Они также знали, что обнаружить раковые клетки в крови не так трудно. Они часто отличаются большим размером или неправильной формой. Что, если вставить в кровеносный сосуд больного раком крошечный фильтр? «Вовсе не нужно перехватывать много крови, чтобы это сработало. Возможно, понадобится всего десятитысячная доля кровотока. Фильтр можно имплантировать в крошечную вену на тыльной стороне ладони, и это все. Или, может, даже придется фильтровать всю кровь, но это только в случае низкой эффективности фильтра», – продолжал Вуд.
Вуд был физиком, а не доктором, но это не было обязательным условием на этой стадии. «Люди в биологии и медицине не делают расчетов», – заметил он. Вуд не был критически настроен по отношению к биологам и врачам: в конце концов, он сам читал медицинские журналы для развлечения. Он имел в виду, что медицинские традиции поощряли наблюдение за качеством и его интерпретацию. С другой стороны, физики занимаются – в силу привычки и обучения – измерениями и сравнением измерений. В тот момент, когда Вуд читал New England Journal, у него были преимущества человека, воспринимающего знакомый факт с нетрадиционной точки зрения.
Это было одной из причин, почему Мирвольд хотел взять свою команду в Сент-Луис на встречу с хирургами. Он любит повторять, что единственный случай, когда физик и нейрохирург могут встретиться – это когда физик ложится под нож, а это, по его мнению, не рационально. Хирурги сталкиваются с целым рядом разрешимых – о чем они и не догадываются – проблем, а у физиков есть все виды решений того, что они не считают проблемой. Однажды Мирвольд спросил у хирургов, что бы могло облегчить их жизнь в совершенном мире. Они ответили, что им бы очень помогли рентгеновские лучи, которые проникают только на глубину кожи. Они хотели бы знать, прежде чем делать свой первый разрез, что находится под поверхностью. Когда команда Intellectual Ventures услышала эти слова, их изумлению не было предела: «Это и есть ваша мечта? Подкожный рентген? Нет проблем, это очень просто!».
Приход озарения можно организовать – вот в чем секрет. Если кто-либо, знавший, как делать фильтр, поговорил бы с кем-то, кто многое знал о раке, и с кем-то, читающим медицинскую литературу как физик, то, возможно, они могли бы решить, как лечить рак. Помогает также и то, что у Кейси Тегрина был диплом юриста, Лоуэлл Вуд делал карьеру, изобретая оружие для правительства, из Натана Мирвольда энергия била ключом, а Эдвард Джанг пешком пересек штат Техас. У них все было разное – происхождение, характер, точки зрения. И если им предлагали какую-нибудь необычную для них тему для обдумывания, свежий взгляд был гарантирован.
Конечно же, у такого подхода были и недостатки. Аутсайдеры, не знающие того, что знают инсайдеры, будут совершать множество ошибок и упорно изобретать велосипед. Мирвольд признает, что многие идеи, возникающие на сеансах изобретения, бесполезны. После сеансов состоящие в штате I.V. доктора философии тщательно анализируют каждое предложение и решают, над чем стоит работать дальше. Они советуются с внештатными экспертами и перечитывают литературу. Мирвольд даже не хочет гадать, какие из новаций наиболее перспективны. «Это игра для дураков», – полагает он. Если идеи плохие, нет никакого смысла в предсказаниях или в беспокойстве о возможности провала. После того как I.V. представила свою идею фильтра рака, стало известно, что в Рочестере уже есть фирма, разрабатывающая такой фильтр. Вот и он стал примером множественности. Ну и что? Если этот проект I.V. оказался не самым лучшим, у Мирвольда есть в запасе еще две тысячи девятьсот девяносто девять других идей для разработки.
В своей гостиной Мирвольд поставил скелет тиранозавра рекс в натуральную величину, окружив его всеми артефактами жизни динозавров. Один из них – гипсовый слепок гнезда с множеством яиц овираптора, каждое размером с баклажан. Можно предположить, что такая большая птица должна откладывать одно, ну, максимум, два яйца. Это общее правило: чем крупнее животное, тем оно менее плодовитое. Оказалось, совсем наоборот. Для Мирвольда это стало еще одним уроком, который динозавры могли бы преподать нам относительно нас самих. «Знаете, сколько яиц было в том гнезде? Тридцать два», – ошеломляет Мирвольд.
В шестидесятых годах прошлого века социолог Роберт К. Мертон написал знаменитое эссе о научных открытиях. Он утверждал, что наличие множественности говорит о гениях. По его мнению, ни один человек не выступает автором большого количества примеров множественности, кроме гения. Он пришел к выводу, что наше романтичное понятие гения ошибочное. Гений в науке – это не тот, кто делает то, что не может сделать никто другой. Гений – это тот, кто сделал то, что пытались сделать многие другие. Гений – это не уникальный, а просто эффективный носитель озарения.
В качестве примера Мертон предлагает рассмотреть случай с лордом Кельвином: «Проанализировав 400 из своих 661 научного знакомства и адреса, мы с доктором Элеонор Барбер обнаружили, по крайней мере, 32 случая, когда его независимые открытия были также сделаны и другими. Эти 32 случая вовлекали в совокупности 30 других ученых. Некоторые из них, например, Стоукс, Грин, Гельмгольц, Кавендиш, Клаусиус, Пуанкаре и Реле, были, несомненно, гениальными людьми. В то время, как другие, в том числе Ханкель, Пфафф, Лэйн, Варли и Ламе, будучи, без сомнения, талантливыми людьми, все же не достигли высшего уровня. Для доказательства гипотезы о том, что каждому из этих открытий было предназначено состояться даже без участия гения Кельвина, можно воспользоваться лучшим из традиционных доказательств: каждое из них было фактически сделано другими. Тем не менее, статус Кельвина как гения продолжает оставаться непоколебимым, поскольку, чтобы продублировать эти 32 открытия, потребовалось большое количество людей, а Кельвин сделал их все сам».
Вот чем является сеанс изобретения: это Ханкель, Пфафф, Лэйн, Варли и Ламе в одной комнате. И если они ваши сотрудники, вы получаете часть открытий Кельвина, не страдая при этом из-за отсутствия самого Кельвина. И это большая удача, поскольку в мире множество Лэйнов, Варли и Пфаффов, но очень мало Кельвинов.
Впрочем, высказывания Мертона о гениях в науке явно не относятся к гениям в искусстве. Объединив вместе дюжину Сальери, вам никогда не удастся получить «Реквием» Моцарта. У вас не получится «Танец» Матисса, даже если вы наберете команду талантливых студентов-гуманитариев. Работа художественного гения исключительна, и все аргументы по математическому анализу, обвинения, которыми обмениваются лагеря Белла и Грея, и стойкая неспособность смириться с существованием множественности – результат нашего неуемного желания наложить парадигму художественной изобретательности на мир, которому она не принадлежит. Гамлет принадлежит Шекспиру, потому что тот его создал таким, каким никто другой не мог его создать ни до него, ни после. Александр Грэм Белл стал изобретателем телефона лишь потому, что его заявка на патент оказалась на столе эксперта на час раньше заявки Грея. Первый вид созидания был единственным, второй мог быть воссоздан на складе за чертой Сиэтла.
Это различие приводит в замешательство, ведь мы пользуемся одними словами для описания обоих видов изобретателей, и личность блестящего ученого точно так же великолепна, как и персона блестящего драматурга. Неизбежная первая реакция на Мирвольда и его команду – считать их «командой мечты». Однако тот факт, что они изобретают так поразительно и легко, доказывает: они – вовсе не «команда мечты». Если захотеть, можно создать Intellectual Ventures в Лос-Анджелесе, Чикаго, Нью-Йорке или Балтиморе. В любом месте можно найти достаточно воображения, свежих взглядов и комнату, где сидят Лэйны и Пфаффы.
Статистик Стивен Стиглер написал изящное эссе о тщетности практики эпонимии в науке – присвоения научному открытию имени его изобретателя. «Это еще одна идея, неуместно позаимствованная в области культуры. Может оказаться, что работа Лапласа с использованием преобразования Фурье была напечатана еще до того, как Фурье опубликовал свою работу. И что Лагранж представил преобразование Лапласа раньше, чем Лаплас начал свою научную карьеру. И что Пуассон представил распределение Коши в 1824 году, за двадцать девять лет до того, как Коши косвенным образом затронул эту проблему. И что Бьенеми сформулировал и доказал неравенство Чебышева за десять лет до того, как появилась первая работа Чебышева по этому вопросу», – отметил Стиглер.
По правде говоря, теорема Пифагора была известна до Пифагора. Теорию делимости открыл не Гаусс. Примеров было так много, что Стиглер объявил об открытии закона Стиглера: «Ни одно научное открытие нельзя называть в честь его первого изобретателя». Закон получил подтверждение, как радостно указывал автор, даже в том, что касается самого закона. Идея о том, что заслуги не обязательно совпадают с открытием, впервые была сформулирована Мертоном. «Мы можем ожидать, что в последующие годы Роберт К. Мертон, его коллеги и студенты обеспечат нас ответами на этот и другие вопросы относительно эпонимии, закрыв эту тему, однако что касается закона, то он мог бы называться теорией Мертона относительно системы наград в науке», – пишет Стиглер.
...В апреле Лоуэлл Вуд съездил на Восточное побережье для встречи с людьми из Hertz Foundation в Вудс Хоул. После этого он прибыл в Нью-Йорк, чтобы совершить паломничество в американский Музей естествознания. У него была только половина дня, так что он начал сразу же с залов динозавров. По его словам, он провел непозволительно много времени у первого экспоната в зале птицетазовых – у захоронения анкилозавра. Он знал его наизусть. Его следующая остановка была у диметродона, прародителя млекопитающих. Это было семейной традицией. Когда Вуд впервые привел в музей свою дочь, она присвоила окаменелости титул «Пра-пра-пра-дядюшка Диметродон», и они всегда отдавали ему дань уважения. Затем он посетил глиптодонта. Это создание было единственным действительно бронированным млекопитающим – факт, имеющий большое значение для бывшего оружейника.
Затем он прошел в галерею предков позвоночных и в сотый раз задался вопросом о странных отверстиях, расположенных на черепе аркозавра за ноздрями между глазами. Наверное, они предназначены для дыхания, не правда ли? Он пробовал думать об альтернативных гипотезах, но у него это не получалось. Он также не смог придумать способ подтвердить собственную догадку. Это была загадка. Возможно, когда-нибудь он ее решит. Возможно, это сделает кто-то другой. Или, возможно, кто-то найдет еще один скелет, который прольет свет на эту тайну.
Натан Мирвольд и Джек Хорнер расширили свой бизнес за пределы штата Монтана и в конце лета собирались отправиться в Монголию – поохотиться в пустыне Гоби. Там, откуда были привезены эти экспонаты, осталось еще очень много костей.

К содержанию