#6(29), июнь 2008 года

Америка и русское будущее

Джордж Ф. КЕННАН, Foreign Affairs

Однако возникает вопрос: есть ли в наших умах отчетливое представление о формах этого нового русского мировоззрения, и как мы, американцы, можем содействовать его установлению. Одновременное существование двух систем на нашей планете привело к непомерному напряжению во всем мире, а надежда на их мирное сосуществование сегодня теряется. Для многих главным становится вопрос о победе или поражении в будущей войне. Он затмевает проблему образа будущей, более приемлемой России, а иногда с ним даже сливается. Некоторые американцы при одной лишь мысли о возможности войны возвращаются к своей дурной привычке. Они считают, что война окончательно и притом положительно решит все проблемы.
Такой взгляд – величайшее заблуждение, даже если оставить в стороне мысль о связанных с войной жертвах. Война с советской державой, даже если бы она увенчалась относительным успехом, дала бы весьма мало для достижения желанных перемен в России. Война только ближе столкнула бы нас с различными сторонами проблемы, с которой все равно должен считаться каждый американец, отвергающий советский способ действий, – независимо от того, будет война или нет. Мы должны спросить себя, с какой Россией нам было бы легче жить, и какая Россия позволила бы установить в мире более устойчивый международный порядок.
Проблема более приемлемой России, в сущности, не связана с вопросом войны и мира. Война сама по себе не вызовет к жизни такой России. Наоборот, война вряд ли может дать что-либо положительное, если она не будет сопровождаться хорошо продуманными и энергичными усилиями. С другой стороны, продолжение нынешнего положения без «большой войны» не исключает возможности возникновения иной России. Все зависит от многих условий, которые должны быть созданы множеством людей – будь то во время войны или во время мира. Не все эти условия могут образовать американцы. В смысле непосредственных действий американцы могут сделать очень мало, однако мы в значительной степени способны повлиять на ход событий. Вот почему вопрос о нашем отношении к русскому будущему заслуживает самого пристального внимания. В нашем стремлении определить это будущее надо учитывать два фактора. Во-первых, мы должны знать, чего хотим. Во-вторых, нам следует действовать так, чтобы облегчить воплощение наших стремлений. Слово «облегчить» применено здесь сознательно: мы имеем дело лишь с иностранным государством, и наша роль здесь ограничена.
Что же должна представлять собою Россия, которая была бы приемлема для нас как член мирового сообщества?

Прежде всего, следует выяснить, о какой России было бы напрасно мечтать. Такую Россию нам легко себе представить: капиталистическое, либерально-демократическое государство, сходное по строю с нашей республикой.
В сфере экономики Россия едва ли была знакома с частной инициативой в том виде, к которому мы привыкли в Америке. Даже в дореволюционные времена русское правительство всегда держало в своих руках целый ряд экономических отраслей, в частности, транспорт и военную промышленность. В США они, как правило, находились в частных руках. В более раннюю эпоху русской истории были, правда, именитые семьи русских предпринимателей, прославившиеся размахом своего торгового пионерства в малоразвитых районах русского царства. В общем же, частный русский капитал играл более важную роль в области товарообмена, чем в промышленном производстве. К тому же торговля и промышленность не считались в России таким почетным занятием, как на Западе. Существовало традиционное русское купеческое сословие, но оно не отличалось ни широтой кругозора, ни сознанием своей социальной роли и потому не вызывало к себе особого уважения. Портреты купечества в русской литературе обычно отрицательные и производят удручающее впечатление. Представители помещичьего дворянства, вкусы и предрассудки которых оказывали решительное влияние на нравы русского общества, по большей части смотрели на торгово-промышленную деятельность свысока и старались держаться от нее в стороне. В русском языке не было слова «бизнесмен», в нем было лишь слово «купец», и этот термин далеко не всегда имел лестное значение.
Даже в самый разгар энергичной индустриализации конца XIX века у российских капиталистов все еще отсутствовала традиция ответственности и сдерживающих начал. Не готовы были решать возникшие проблемы ни власть, ни общественность. Это промышленное развитие опиралось скорее на индивидуальные начинания, чем на широкое распределение собственности на акционерных началах. Характерной чертой этого развития было быстрое скопление денег в руках отдельных лиц и семейств, которые далеко не всегда знали, что им делать со своим богатством. Способ расходования этих средств зачастую казался столь же сомнительным, как и пути, которыми они приобретались. Отдельные капиталисты жили в непосредственной близости от своих рабочих, а многие из владельцев фабрик и заводов обитали прямо на заводских участках. Это скорее походило на картину, типичную для ранней промышленной революции, как она была изображена Марксом, чем на современные условия жизни в передовых западных странах. Возможно, этим отчасти и объясняется успех марксизма в России. Русский промышленник стоял на виду у всех, он часто напоминал своей тучностью, а иногда и грубой вульгарностью, капиталиста, изображаемого карикатуристами эпохи раннего коммунизма.

Все это говорит о том, что в глазах народа частная инициатива в царской России еще не успела приобрести и малую долю того престижа, которым она пользовалась в странах с более старой коммерческой культурой. Быть может, с течением времени предпринимательство в России и приобрело бы такое же значение. Шансы на это все время росли. В дореволюционной России можно было найти немало примеров эффективного и прогрессивного руководства предприятиями, и такие примеры умножались. Однако все это было очень давно. В тяжелых условиях советской жизни отжило целое поколение. Из лиц, способных повлиять на ход событий в России, только незначительное меньшинство помнит дореволюционные времена. Молодежь не знает ничего, кроме государственного капитализма, насильственно созданного советским режимом.
Мы должны признать, что русское национальное самосознание в ближайшем будущем не подготовлено к установлению в России системы частной инициативы. Это не исключает возможности ее развития в будущем, при благоприятном стечении обстоятельств. Однако она никогда не будет похожей на нашу систему и никому не удастся форсировать темпы ее развития, особенно извне.
Социализм столько лет связывался со словом «советский», что он стал глубоко ненавистным многим людям в СССР и за его пределами. Однако из этого легко сделать ложные выводы. Можно допустить, что розничная торговля и другие формы обслуживания каждодневных индивидуальных потребностей когда-нибудь вернутся в России в частные руки. В сельском хозяйстве произойдет широкий переход к частной собственности и к частной инициативе. Возможно также, что система артелей, корни которой глубоко уходят в русскую традицию, когда-нибудь приведет к положительным экономическим отношениям в сфере труда и капитала. И все же значительные секторы экономической жизни, которые мы привыкли относить к сфере частной инициативы, почти наверняка останутся в России в ведении государства – независимо от облика будущего политического строя. Это не должно удивлять или пугать американцев – не так уж много форм экономической жизни России могут считаться жизненно важным вопросом для внешнего мира.
Особое место в наших размышлениях занимает сельское хозяйство – ахиллесова пята советского строя. Оставленное в частных руках, оно явилось бы уступкой свободе и личной инициативе, которую всякий настоящий большевик считает недопустимой. В условиях насильственной коллективизации село требует сложного аппарата для обуздания крестьянства, чтобы прикрепить его к земле и заставить на ней работать. Насильственная коллективизация, похоже, является самой серьезной причиной недовольства в Советском Союзе, за исключением жестоких полицейских методов, с которыми коллективизация тесно связана. Можно с уверенностью сказать, что одним из первых актов будущего прогрессивного правительства России будет отмена ненавистной системы аграрного рабства и восстановление у крестьян чувства личной инициативы, связанной с частным землевладением и свободой распоряжения произведенными продуктами. Колхозы, возможно, сохранятся, ибо самой ненавистной чертой теперешней системы является не сама идея производительных кооперативов, а принуждение, лежащее в ее основе. Хозяйства будущего, однако, будут добровольными кооперативами, а не союзами, созданными из-под палки.
Обращаясь к политической стороне дела, следует еще раз отметить: мы не можем ожидать появления либерально-демократической России, созданной по американскому образцу. Это не значит, что будущий русский режим обязательно будет нелиберальным. Нет прекраснее либеральной традиции, чем та, которая была в русском прошлом. Да и в наши дни многие русские люди глубоко проникнуты ею и готовы сделать все, чтобы она стала господствующей в новой России. Мы только можем от всей души пожелать им успеха. Однако мы не окажем им услуги, если будем ждать от них больших успехов. Русским либералам предстоит трудный путь. Они найдут в своей стране молодое поколение, которое не знает иной власти, кроме советской, и которое подсознательно приучено мыслить в терминах этой власти, даже когда оно питает к ней вражду и ненависть.
Многие черты советской системы переживут советскую власть, ведь все другое, что можно было бы ей противопоставить, уничтожено. Некоторые особенности советской системы заслуживают того, чтобы они пережили ее, ведь ни одна система, просуществовавшая десятилетия, не лишена позитивов. Плохую помощь окажут будущей России доктрины, которые предусматривают создание точной копии демократической мечты Запада.

Вот почему нам, американцам, следует сдерживать, а если возможно, то раз и навсегда уничтожить укоренившуюся среди нас склонность судить о других народах в зависимости от степени их сходства с нами. В отношениях с русским народом важно помнить, что наш строй может представляться неподходящим для людей, живущих в иной атмосфере. Возможно существование социального государственного строя, не заслуживающего осуждения, даже если он не похож на американский строй. Осознание этого не должно нас смущать. В 1831 году Токвиль, писавший из Соединенных Штатов, правильно заметил: «Чем больше я знакомлюсь с этой страной, тем сильнее проникаюсь истиной, что нет ничего абсолютного в теоретической оценке политических учреждений. Их эффективность почти всегда зависит от исторических условий, в которых они возникли, и от той социальной среды, в которой они действуют».
Формы правления выковываются в горниле практики, а не в безвоздушном пространстве теории. Они соответствуют национальному характеру и национальной действительности. В национальном характере русского народа есть много положительных черт, а настоящее положение в России требует создания новой формы правления, которая позволила бы им проявиться. Будем надеяться, что такая перемена осуществится. Когда советская власть придет к своему концу или когда ее руководители начнут меняться, мы не станем нервно следить за их работой. Мы также не будем ежедневно прикладывать лакмусовую бумажку к их политической физиономии, определяя, насколько они отвечают нашему представлению о «демократах». Дайте им время, позвольте им решить их внутренние проблемы по-своему.
Пути, которыми народы достигают достойного и просвещенного государственного строя, – это глубочайшие интимные вопросы национальной жизни. Иностранцам они непонятны. Внешнее вмешательство не может принести ничего, кроме вреда. Характер будущего русского государства затрагивает интересы остального мира, но это не касается формы правления – если только она не переступает границы, за которыми начинается тоталитаризм.
Как же характер будущего российского государства затрагивает наши интересы? Какой России мы можем желать? Какие черты мы, как ответственные граждане мира, имеем право искать в облике любого иностранного государства и, в частности, в облике России?
Мы вправе ожидать появления терпимого и открытого российского правительства. В идеологии России не должно быть места убеждению, что ее цели не могут быть достигнуты, пока все государства, не находящиеся под ее контролем, не будут подорваны и уничтожены. Россия должна избавиться от мании преследования. Ей нужно научиться видеть внешний мир, включая и нас, таким, каков он есть: не абсолютно плохим и не абсолютно хорошим. Россия должна понять, что на самом деле внешний мир не поглощен дьявольским замыслом о вторжении на ее территорию и нанесении удара русскому народу. Видя мир в таком свете, деятели будущей России подошли бы к нему с уступчивостью и доброжелательностью. Они могли бы защищать национальные интересы, не исходя из идеи, что их можно отстоять только за счет интересов других стран и что остальные державы должны делать то же самое.
Никто не требует наивного детского доверия и беспричинного энтузиазма в отношении всего иностранного. Никто не призывает игнорировать законные расхождения интересов, которые всегда налагают свою печать на международные отношения. Мы должны не только считаться с тем, что русские национальные интересы не перестанут существовать, но и с тем, что они будут энергично отстаиваться. Однако лучше, чтобы это происходило в атмосфере душевного равновесия и сдержанности.
На иностранца не будут смотреть как на человека, одержимого дьяволом. Будет признано естественным самое невинное и законное любопытство по отношению к иностранному государству. А удовлетворение такого любопытства может осуществляться без роковых последствий для национальных интересов этой страны. Будет также признано, что отдельные иностранные круги могут иметь определенные деловые интересы, которые не преследуют цель разрушить российское государство. Наконец, будет допущено, что лица, выезжающие за рубеж, не обязательно шпионы. Они могут просто любить путешествовать или иметь необъяснимое желание время от времени навещать своих родственников.

Короче говоря, мы можем требовать, чтобы нелепая система анахронизмов, известная под названием «железный занавес», была упразднена. Русский народ, будучи зрелым членом мирового сообщества, мог бы много дать и много получить взамен. Нам следует отказаться от оскорбительной политики, третирующей его как незрелого ребенка, которому нельзя позволить общаться с миром взрослых и которого нельзя без надзора выпускать из дому.
Признавая, что форма правления является внутренним делом России, мы вправе рассчитывать, что выполнение функций государственной власти не будет переходить границу, за которой начинается тоталитаризм. В частности, мы рассчитываем, что будущий режим воздержится от применения рабского труда в промышленности и сельском хозяйстве. Такое требование вызвано тем моральным потрясением, которое мы испытывали при виде отталкивающих подробностей существующего угнетения граждан.
Когда режим становится на путь порабощения трудящихся, он вынужден поддерживать такой огромный аппарат принуждения, что появление железного занавеса следует почти автоматически. Никакая правящая группа не захочет признаться, что она руководит своими гражданами, обращаясь с ними, как с преступниками. Отсюда возникает тенденция оправдывать политику угнетения внутри страны ссылками на внешние опасности. В таких условиях мир должен изображаться как в высшей мере порочный – вплоть до карикатурных пределов, иные средства здесь бессильны. Тщательно скрывая действительность за железным занавесом, режим представляет своему народу «заграницу» в самом мрачном виде. Так озабоченные матери запугивают своих детей, пытаясь укрепить собственный авторитет. Они устрашают их зловещей неведомой силой, которая «схватит их, если те не будут осторожными».
Внутренние эксцессы неизбежно ведут к антисоциальной и агрессивной внешней политике. Международному сообществу надоела эта бесконечная и утомительная комедия. Она становится серьезной угрозой мировой стабильности. Мы настаиваем, что есть запретная зона, в которую ни одно правительство великой страны не может вступить, не создавая при этом серьезных последствий для своих соседей. Это та самая зона, в которой режим Гитлера чувствовал себя как дома и в которой советское правительство пребывает, по крайней мере, последние пятнадцать лет. Заявим без обиняков: мы не сможем признать никакой будущий русский режим и не сможем находиться с ним в нормальных отношениях, если он не останется за пределами этой запретной зоны.
Мы также надеемся, что новая Россия не станет надевать тягостное ярмо на другие народы, стремящиеся к самоопределению. Здесь мы касаемся деликатной проблемы. Взаимоотношения между русским народом и его соседями, живущими за пределами бывшей царской империи, а также включенными в ее состав нерусскими национальными группами – чрезвычайно трудный вопрос. Нельзя представить себе такую схему разрешения проблемы границ или государственного устройства, которая не вызвала бы взрыва недовольства во многих кругах и не была бы часто несправедливой.

Пока население этой части света не изменит своего отношения к вопросам о границах и национальных меньшинствах, американцам не следует очерчивать свою позицию в этом вопросе. Любое конкретное решение может стать поводом для горьких упреков в адрес американцев. Они будут вовлечены в споры, не имеющие никакого отношения к делу человеческой свободы.
Единственным решением, заслуживающим поддержки со стороны американцев, может стать пробуждение среди заинтересованных народов нового духа, который внес бы в вопросы о границах и государственном устройстве новое содержание и значительно уменьшил бы их значение. Проснется ли такой дух, предугадать невозможно. Именно поэтому нам следует быть осторожными в поддержке какого-либо конкретного плана. Как можем мы судить, потребуется ли для данной национальной группы государственная независимость, федеральная республика, особая форма местного самоуправления или вообще не потребуется никакой особый статус, прежде чем мы ознакомимся с психологической атмосферой, в которой то или иное устройство будет действовать?
По соседству с великорусским народом живут народы нерусского происхождения, экономическая жизнь которых тесно связана с жизнью великороссов. Желательно наименьшее ослабление этих отношений, а это уже само по себе требует тесных политических связей. Однако их характер будет зависеть от настроений и степени терпимости по обе стороны демаркационной линии.
Мы, например, все согласны, что балтийские страны не должны находиться в вынужденной экономической зависимости от русского государства, ибо это идет вразрез с сокровенными чаяниями населяющих их народов. В то же время для них было бы безрассудным отказаться от тесного сотрудничества с проникнутой духом терпимости неимпериалистической Россией, которая стремилась бы рассеять воспоминания о печальном прошлом и построить свои отношения с балтийскими народами на почве подлинного и бескорыстного уважения их прав.
Украина, несомненно, заслуживает полного признания самобытного гения и способностей ее народа, нужд в развитии своего языка и собственной культуры, но в экономическом отношении Украина в такой же мере составная часть России, как Пенсильвания – часть США. Кто может сказать, каково должно быть окончательное правовое положение Украины, пока неизвестен характер будущей России, в зависимости от которого этот вопрос придется решать? Государства-сателлиты, конечно, обретут полную независимость, но и они не обеспечат своей устойчивости и будущего процветания, если станут на ложный путь мести и ненависти к русскому народу.
Напрасно было бы недооценивать всю болезненность этих территориальных проблем, даже если допустить наличие максимально доброй воли и спокойной терпимости всех затронутых ими народов. Некоторые меры, осуществленные в конце Второй мировой войны, представляют собой нездоровые основы, никоим образом не благоприятствующие упрочению мира. Дурные последствия этих мер усугублены политикой некоторых правительств, направленной на превращение временного положения в постоянное устройство. Рано или поздно эти решения придется пересмотреть, и тогда все заинтересованные стороны должны будут проявить почти невероятную тактичность и долготерпение, чтобы произвести необходимые перемены без нового разжигания страстей и горьких обид. За это безрадостное положение народы Европы могут поблагодарить как большевиков с их расчетливым цинизмом, так и западные державы с их благосклонным попустительством.
Один из наиболее выдающихся немецких оппозиционеров гитлеровского времени писал своему другу с риском для жизни: «Послевоенная Европа представляется нам не столько в свете вопросов о границах и солдатах, о громоздких организациях и грандиозных планах, сколько в свете вопроса о восстановлении человеческого образа в сердцах наших сограждан».
Увы, нацистская виселица не пощадила этого человека для настоящего и будущего. Он был прав. Люди такого духа будут насущно необходимы для создания более счастливой территории, простирающейся от Эльбы до Берингова пролива. Американцу, желающему благотворно повлиять на этот процесс, не мешало бы пообщаться со своими друзьями из стран за железным занавесом. Им пора отказаться от бесплодных спекуляций по поводу национальных границ и патриотических чувств в отношении сбитых с толку языковых групп. Следует прекратить то, что в этих краях ранее сходило за проявление государственной мудрости. Есть вещи более важные, например, терпимость по обе стороны границ, зрелое суждение, смирение перед прошлыми страданиями и проблемами будущего, понимание, что ни одна из проблем, стоящая перед любым европейским народом, не будет решена в пределах национальных границ данного государства.
Вот чего благожелательный американец вправе ждать от будущей России. Она навсегда поднимет железный занавес. Она признает некоторые ограничения правительства во внутренних делах. Она откажется от империалистической экспансии и порабощения как от пагубной политики. Если же она не пожелает идти по этому пути, то не будет отличаться от нынешней России, и ни одному американцу не придется думать, как ускорить ее появление. Если она сделает все это, у нас не останется причин интересоваться ее целями. В таком случае требования устойчивого мирового порядка будут удовлетворены, и вопросы, по которым иностранцы могут высказывать свои мысли и давать советы, исчерпаются.
Такой мы желали бы видеть Россию. Как же мы, американцы, должны вести себя, чтобы содействовать ее появлению?
В размышлениях на эту тему мы должны тщательно отделять прямое воздействие от воздействия косвенного, понимая под этим действия, которые касались бы нас самих или наших отношений с другими народами и лишь косвенно – советского мира.
Как это ни прискорбно, в нынешнем мире вопрос о прямом воздействии со стороны американцев рассматривается в свете возможности войны или продолжения «малой войны». К сожалению, приходится начать с первой из этих возможностей, так как именно она настойчиво тревожит сознание многих людей. Если война окажется неизбежной, что мы можем сделать для возникновения более желательной для нас России? Прежде всего, мы должны сохранить в наших умах ясный образ такой России и сделать все, чтобы военные действия не помешали его воплотить в жизнь.
Первая часть этой задачи носит негативный характер: нас не должны отвлекать несущественные формулировки военных целей. В этот раз нам придется избегать тирании лозунгов. Нам не следует поддаваться наваждению высокопарных фраз, которыми мы оправдываем творимые нами кровавые дела. Мы должны помнить, что война – дело разрушительное, ожесточающее человека, требующее жертв, вызывающее разлуку с близкими людьми. Война – это процесс, который сам по себе не может привести ни к чему положительному. Даже победа служит лишь предварительной базой для дальнейших положительных достижений.
Нам придется, вооружившись моральным мужеством, постоянно напоминать себе, что с точки зрения наших культурных ценностей насилие в международном масштабе является всеобщим банкротством даже для борцов за правое дело. Все мы – побежденные и победители – выйдем из войны обедневшими и еще более далекими от достижения поставленных целей. И победа, и поражение принесут нам почти равные бедствия. Даже самая блестящая кампания не позволит нам смотреть в грядущее с иными чувствами, чем стыд за свершившееся бедствие. Путь, ведущий к лучшему миру, долог, и военная катастрофа лишь удлинит его.
Если мы запомним это, у нас будет меньше причин рассматривать военные операции как самоцель и нам будет легче вести их так, чтобы они соответствовали нашим политическим целям. Если нам придется поднять оружие против тех, кто теперь правит русским народом, мы должны будем избегать всего, что заставило бы русский народ видеть в нас врагов, и мы сами не должны считать, что русские – наши враги. Мы должны будем постараться объяснить русскому народу, что те страдания, которые мы вынуждены ему причинять, вызваны только необходимостью. Мы дадим ему убедительные доказательства нашего сочувственного понимания его прошлого и нашего интереса к его будущему. Мы должны будем дать почувствовать русскому народу, что мы на его стороне. Наша победа, если мы победим, будет использована для предоставления ему права самостоятельно создать для себя более счастливую жизнь. Главное – нам не следует забывать, какой Россия была и какой она может быть. Мы также не должны позволять политическим разногласиям затуманивать этот образ России.
Трудно определить, в чем заключается величие той или иной нации. Каждый народ состоит из отдельных людей, а среди них, как известно, нет единообразия. Одни симпатичные, другие неприятные. Одни честные, другие порочные. Одни сильные, другие слабые. Это касается и США, и России. Вот почему так трудно сформулировать, в чем состоит величие народа. Одно можно сказать уверенно: оно редко заключается в тех качествах, которые в сознании самого народа дают ему право верить в свое величие. В народах, как и в отдельных людях, подлинно выдающиеся достоинства обычно отличаются от тех, которые они сами себе приписывают.
И все же национальное величие, несомненно, существует, и русский народ обладает им. Его путь из мрака и нищеты был мучительным, он сопровождался безмерными страданиями и прерывался тяжелыми неудачами. Нигде на земле огонек веры в человеческое достоинство и милосердие не мерцал так неровно, сопротивляясь налетавшим на него порывам ветра. И все же он никогда не угасал. Не угас он и ныне. Тот, кто изучит многовековую историю борьбы русского духа, с восхищением склонится перед народом, пронесшим этот огонек через все страдания и жертвы.
История русской культуры говорит, что эта борьба имеет мировое значение. Чтобы в этом убедиться, стоит посмотреть на уроженцев России, проживающих в нашей среде, – инженеров, ученых, писателей, художников. Было бы поистине трагичным, если бы возмущение советской идеологией или советской политикой превратило нас в соучастников русского деспотизма. Мы не должны, забыв о величии русского народа, потерять веру в его гений и его способность творить добро. Мы, люди западного мира, верящие в принципы свободы, не можем одержать победу в борьбе с разрушительными силами советской власти, не имея на своей стороне русский народ в качестве добровольного союзника. Это относится и к мирному времени, и к войне. Немцы, сражавшиеся, правда, не за дело свободы, познали невозможность одновременной борьбы с русским народом и с советским правительством.
Главная трудность заключается в том положении безмолвной беспомощности, в котором находится русский народ под властью тоталитарного режима. Наш опыт с Германией показал, что мы, как нация, не слишком хорошо справились с задачей вникнуть в положение человека, живущего под игом современного деспотизма. Тоталитаризм – не национальное явление, это болезнь, которой в какой-то мере подвержено все человечество. Оказаться во власти такого режима может любая нация, и в этом нет вины данного народа. Как только обстоятельства ослабляют силу сопротивления, вирус тоталитаризма может восторжествовать. Личная жизнь в тоталитарной стране может продолжаться только при условии соглашательства с режимом и при некоем принятии его целей. Более того, в некоторых областях тоталитарному правительству удалось отождествить себя с народными чувствами и стремлениями. Отсюда возникает неизбежная сложность взаимоотношений между гражданами и властью. Они никогда не бывают прямолинейными. Тот, кто этого не понимает, не может понять и всей серьезности вопроса о наших отношениях с народами таких стран. Реальность опровергает излюбленное нами представление, что народ тоталитарного государства может быть точно и без остатка разделен на конформистов и мучеников. Пережив тоталитарный режим, люди не могут остаться невредимыми. Выйдя на свободу, они нуждаются в помощи и понимании, а не в выговорах и проповедях.
Безрассудное негодование, направленное против целого народа, никуда не ведет. Нужно подняться выше этих упрощенных представлений и воспринять трагедию России как отчасти и нашу собственную трагедию. Нам следует признать в русском народе нашего сотоварища в долгой и тяжкой борьбе за лучший порядок.
Вот что следует делать, если, вопреки нашим надеждам, война окажется неизбежной. А если ее не будет? Можем ли мы надеяться, что в таком случае в России произойдут перемены? Ответ на этот вопрос может быть основан на оценке обстоятельств или же он станет «актом веры». Несомненно, такие перемены реальны. Не может быть устойчивой система, базирующаяся на слабых сторонах человеческой природы. Система, живущая за счет унижения, питающаяся, как коршун, страхом и ненавистью, – бесплодна.
Я не говорю о русской революции. Она была более сложным явлением, с более глубокими корнями в логике исторических событий. Я говорю о процессе, в результате которого нечто, претендовавшее на звание благоприятного поворота в человеческой истории, утверждавшее, что оно уменьшит угнетение и несправедливость, выродилось в жалкое чистилище полицейского государства. Только люди с глубоким сознанием личной неудачи могут находить удовлетворение в причинении страданий своему народу. Тот, кому случалось заглянуть в глаза агента коммунистической полиции, мог найти в этом темном колодце дисциплинированной ненависти и подозрительности огонек отчаянного страха, который и является доказательством моего утверждения. Те, кто пытаются прикрыть личное властолюбие и жажду мести чудовищным обманом, свойственным тоталитаризму, заканчивают унылой и безнадежной борьбой против самих себя.
Возможно, помощники этих людей унаследуют их власть, а с ней – и разгоревшиеся в борьбе страсти. Однако процесс наследования не продвинется дальше. Люди могут идти вперед в силу привычки, в результате эмоциональной инерции, полученной ими от других, но они уже не в состоянии передать ее дальше. Импульсы, повергающие людей одного поколения в мрачное разочарование, со временем становятся менее привлекательными для следующих поколений. Практикуемое в концлагерях издевательство над человеком и другие атрибуты полицейского государства, возможно, имеют вначале зловещую притягательную силу, но рано или поздно они всем надоедают, как надоедает однообразная порнография.
Многие из слуг тоталитарной власти, унизившие себя больше, чем они унижали свои жертвы, отрезали себе путь к лучшему будущему. Они могут отчаянно цепляться за свою непривлекательную службу, но деспотизм не может держаться только на страхе тюремщиков и палачей. Он должен иметь под собой движущую политическую волю. В те времена, когда деспотическая власть была тесно связана с какой-либо династией или с наследственной олигархией, такая воля могла быть постоянной. Однако ей приходилось благожелательно относиться к народу, над которым она властвовала и трудами которого питалась. Династическая преемственность заставляла власть признавать свои обязательства по отношению к будущему.
Современное же полицейское государство не обладает этими свойствами. Оно представляет собой лишь ужасающую судорогу, вызванную толчком данного исторического момента. Общество может глубоко и мучительно пострадать от этой болезни. Поскольку страна – это организм, подвергающийся обновлению, он не может остаться больным вечно. Бурные перемены, вызвавшие судорогу, постепенно начнут терять свою силу. Инстинкт, влекущий к более здоровой и более содержательной жизни, начнет брать верх.
Русский народ должен видеть пример возможных перемен в его жизни в виде существования в другой части Земного шара достаточно привлекательной цивилизации. Тогда рано или поздно наступит день, когда путем эволюции или иным путем ужасная система власти, которая отбросила на десятилетия назад прогресс великого народа и навела тень на чаяния всего цивилизованного мира, перестанет быть реальностью. Память о ней станет частью истории.
Как именно произойдет перемена – предугадать невозможно. Если вообще существуют законы политического развития, то, конечно, они здесь скажутся. Однако это будут особые законы, присущие феномену современного тоталитаризма, а они еще недостаточно изучены. Независимо от того, есть такие законы или нет, дальнейшее развитие будет в значительной мере обусловлено еще и национальным характером русского народа, и элементом случайности, который играет огромную роль в человеческой жизни.
Пока мы видим будущий политический строй России неясно, как бы сквозь матовое стекло. Судя по изображению на поверхности, надежды на положительные перемены во взглядах и образе действий московского правительства слабые. Изменения могут произойти без насильственного ниспровержения строя, но в этом нет никакой уверенности. Случались и более странные вещи. Во всяком случае, не наше дело заранее предрешать этот вопрос.
Чтобы согласовать нашу политику с нашими интересами, нам вовсе не надо принимать решения относительно неясного будущего. В этом случае мы должны считаться со всеми возможностями, не упуская из виду ни одной из них. Главное – сохранить в мыслях ясный образ новой России как действующего лица на мировой арене и руководствоваться этим образом во всех наших отношениях с различными русскими политическими течениями, включая нынешнюю власть и оппозицию. И если России суждено обрести свободу путем постепенного распада деспотизма, мы хотим иметь право сказать, что наша политика содействовала этому.
В одном мы можем быть уверены: никакие радикальные изменения в духе и практике русского правительства не могут произойти в результате призывов, исходящих от иностранцев. Русский народ должен сам взять на себя инициативу и произвести эти изменения собственными усилиями. Только тогда они будут подлинными, прочными и достойными тех надежд, которые возлагают на них другие народы. Только люди с поверхностным знанием механизма истории могут думать, что иностранная пропаганда способна вызвать коренные изменения в жизни народа. Люди, говорящие о свержении советского строя путем агитации, в доказательство этой мысли приводят интенсивную деятельность советского пропагандистского аппарата и указывают на различные аспекты советской подрывной работы во всем мире. В конечном итоге почти всегда распространение советской системы требовало военного давления или вторжения. На это могут возразить: а Китай? Разве Китай не составляет исключения из общего правила? Однако нам неизвестно, в какой мере Китай действительно стал частью советской системы. Приписывать же китайскую революцию советской пропаганде означало бы, по меньшей мере, сильно недооценивать другие важные факторы.
Всякая попытка одного народа говорить с другим о его политических делах – сомнительный способ действий, грозящий возникновением недоразумений и обид. Это особенно касается тех случаев, когда дух и традиции обоих народов различны, а политическая терминология почти непереводима. Сказанное здесь отнюдь не умаляет значения радиостанции «Голос Америки», роль которой в отношении России заключается в точном отражении общей атмосферы и настроений Америки, давая возможность советскому гражданину составить о них свое беспристрастное суждение. У нас могут быть свои мысли и надежды относительно того, какие выводы для себя сделает советский гражданин, слушая эти передачи. Мы можем представить себе, как бы мы поступали на его месте, получив такую информацию. Однако с нашей стороны было бы ошибкой на основании этого пытаться подсказывать ему, что он должен делать в условиях окружающей его политической действительности. Мы невольно станем говорить с ним на нашем, а не на его языке, и мы можем легко ошибиться при оценке его проблем и возможностей. Это значит, что наши слова будут иметь для него совсем другой смысл, чем тот, который мы хотели бы в них вложить.
Вот почему самым важным видом влияния, которое Соединенные Штаты могут оказать на развитие внутренней жизни России, останется влияние собственным примером. Это не значит, конечно, что теряют свою несомненную важность многие другие вопросы, стоящие ныне в центре внимания: наша материальная сила, вооружение, решимость и солидарность с другими свободными народами. Не устраняет это и потребности в мудрой внешней политике. Она должна сделать действенными все силы в мире, которые убедили бы Кремль в тщетности его грандиозных планов.
Несомненно, все эти вопросы должны стоять на первом плане, если мы хотим избежать войны и выиграть время для применения более надежных сил. Однако намечаемые нами меры останутся бесплодными, если не придать им смысла и содержания, основанного на чем-то более глубоком, нежели простое предотвращение войны или пресечение империалистической экспансии. С этим вроде бы все согласны. В чем же заключается это «что-то»? Многие думают, что это вопрос содержания внешней пропаганды. Я же считаю, что это, прежде всего, вопрос о самом духе и смысле американской национальной жизни. Любое слово, с которым мы обратимся к человечеству, может стать действенным лишь в том случае, если оно отразит нашу внутреннюю жизнь. Оно должно вызвать уважение и доверие со стороны мира, который, несмотря на все материальные трудности, все еще готов ставить духовные ценности выше материального благополучия.
Достижение такого состояния нашей национальной жизни должно стать нашей первой и главной заботой. Нам надо меньше заботиться о том, чтобы убедить другие народы в наших успехах. В жизни народов подлинные достижения не могут остаться непризнанными. Торо писал: «Нет такого зла, которое не могло бы быть рассеяно, подобно тьме, если вы обратите на него луч яркого света. Если же свет будет исходить от убогой свечи, почти все предметы станут отбрасывать тень более длинную, чем они сами». Если наш свет будет достаточно ярким, можно не сомневаться: его лучи проникнут в русские пространства и когда-нибудь помогут рассеять нависший над ними мрак. Железный занавес даже в самой глубине Сибири не заглушит весть, что Америка сбросила оковы сомнений и решает свои задачи с энтузиазмом и ясным осознанием своих целей

К содержанию