#10(33), октябрь 2008 года

Длань Мидаса, что несет в мир могильный холод искусства

Цена зависит лишь от ценности для нас

Джеки ВУЛШЛАГЕР, Financial Times

Или, как сказал Энди Уорхол, «искусство – это то, что можно унести с собой». Дэмиен Херст, наследник Уорхола в пост-поп-арте, как никто другой, понимает извечную потребность друг в друге денег и искусства. Его экспозиция «Да будет прекрасное в моей голове», состоящая из 223 новых работ, которые скоро будут выставлены на продажу на аукцион Sotheby’s, ознаменовала радикальные, хотя и далеко не положительные изменения в этих взаимоотношениях в XXI веке.
Став пощечиной для торговцев – никогда еще аукционные дома не продавали новых произведений современников, – инсталляционное искусство Херста имеет историческое значение не только потому, что демонстрирует новые формы продажи предметов искусства. Оно показывает, как они по-новому создаются и воспринимаются.
Первейшее достижение Херста заключается в размахе: акулы, танки, бабочки, стеллажи, окурки, бриллианты – все это при создании конечного изделия его мастерские используют в промышленных масштабах. Конечно, помощники и мастерские были у художников и раньше – студия Рубенса в Антверпене сделала его одним из самых богатых людей Европы в XVII веке. Однако отказ Херста от посредников идет в ногу со временем, отражая практику прямых продаж через Интернет. Ее применяют музыкальные коллективы для распространения своих композиций без участия фирм звукозаписи, а также разные компании для сбыта своих акций в обход брокеров.
Произведения либеральны, лаконичны и бесстрастны, подобно фармацевтическим футлярам Херста. Для корпоративных штаб-квартир и богатых коллекционеров Sotheby’s предлагает эти неотъемлемые показатели статуса, начинающиеся с пастелей цветными кружками и заканчивающиеся зеброй в формальдегиде. Они с едва заметным оттенком иронии прославляют капитализм на общую сумму 114 млн. долл. – музеям это просто не по карману. Таким образом, сложные отношения между художником и его покровителем сменились сговором с алчностью и богатством.
Пророками этого сговора были Уорхол и Джефф Кунс. «Наживать деньги – искусство, работать – искусство, а иметь хороший бизнес – самое лучшее искусство», – говорил первый. Второй окружал обычные товары, например, пылесос, атмосферой высокой культуры. «Да будет прекрасное в моей голове» стало апогеем Херста. Дело не в том, что находит спрос, а что нет. Инкрустированный бриллиантами череп под названием «Из любви к господу», сверкающие золотом работы «Золотой телец» стоимостью 12 млн. фунтов и «Ложный кумир» ценой в 2,5 млн. фунтов узаконивают проникновение денег в мир эстетики в XXI веке.
История искусства за последние 20 лет, которую символизируют акула с открытой пастью и пошлый блеск черепа, характеризуется не каким-либо господствующим течением или стилем – это невозможно при современном глобальном плюрализме. Ее олицетворяет беспрецедентный, нелепый и непристойный подъем самого рынка искусства. Вот какую память по себе мы оставим, и вот почему Херст выражает собой наше время как никто другой.

Истоки этого процесса восходят к 1960-м годам – эпохе демократизации и роста фигуры потребителя. Тогда покупка предметов искусства перестала быть уделом аристократов-коллекционеров – работы начали рассматривать как средство вложения капитала. Однако лишь к 1987 году, когда «Подсолнухи» Ван Гога ушли с аукциона Christie’s за 39,9 млн. долл., утроив рекорд стоимости произведения искусства, шумиха и апофеоз, вызываемые работами Херста и их продажей, превратились в своеобразный ритуал, сопровождающий каждое новое детище художника.
Свою роль сыграло время. До падения Берлинской стены оставалось два года, а Sotheby’s планировал первый аукцион в Москве – свой триумф 1988 года. За этим последовало развитие рынка искусства, символически привязанного к окончательному торжеству капитализма. А сегодня самые щедрые покупатели – из России. Невиданная ликвидность делает покупку предметов искусства возможным объектом размещения капитала, но в последние десять лет этот процесс подталкивала новая потребность мирового капитализма оправдать свою ценность в отсутствие противника. Вот почему на выставках в Лондоне, Майами или Базеле деньги превращают произведения искусства в объект купли-продажи, а заоблачные цены заставляют людей смотреть на них сквозь пелену денежных знаков, что, к сожалению, все больше и больше распространяется и на самих художников.
Полвека назад критик Мейер Шапиро предупреждал об угрозе смешения духовной и коммерческой ценности искусства. Сами художники, такие, как Рубенс и Пикассо, всегда проводили между ними четкое различие. Ван Гог жил в нищете, за всю жизнь он продал только одну картину. Ротко боялся развращающей силы богатства и впадал в панику, обретая его. Впрочем, это не навредило их прочной славе и не спасло от неизбежных неудач. Так, картина Берна-Джонса «Любовь и пилигрим» в 1898 году стоила 5 775 ф. ст., в 1933-м – 210 ф. ст., а в 1942-м – 21 ф. ст.
Может ли та же участь постигнуть работы Херста, или его кровные интересы настолько переплелись с экономикой вкуса, что такое падение невозможно? И кто играет роль хищника: Sotheby’s, рынок искусства, мировая алчность или сам Херст, художник-предприниматель, чья драгоценная, но гибельная длань Мидаса уничтожает вокруг себя творческое начало, неся в искусство могильный холод и расчет? Несмотря на обилие в высших кругах рекламы и средств, или как раз из-за него, сегодня молодому художнику как никогда тяжело создать оригинальную, значимую, свободную работу, а всем нам – открыть ее. Деньги решают все, но это решение нам уже известно. На днях пройдет эпатажный аукцион Sotheby’s, но все же немногословные островки мира искусства, притягательные своей непредсказуемостью, намного занимательнее.

К содержанию