#12(35), декабрь 2008 года

The END

Эра Уолл-стрит, наконец, осталась в прошлом – это факт. Майкл Льюис, который описал ее разгул в «Покере лжецов», возвращается на место былой славы, чтобы определить причины ее гибели

Майкл ЛЬЮИС, Portfolio

По сей день для меня остается загадкой желание одного из инвестиционных банков с Уолл-стрит платить мне сотни тысяч долларов, чтобы я советовал взрослым людям, как вкладывать капитал. Мне было 24 года, у меня не было ни опыта, ни особого интереса к предсказаниям роста и падения курса акций. Основная задача Уолл-стрит – распределять капитал, то есть решать, кто его получит, а кто нет. Говорю вам: я в этом вообще ничего не смыслил.
По прогнозам большинства экономистов, возрождение ожидается в конце следующего года. Однако особо полагаться на это не стоит. Я никогда не учился бухгалтерскому учету, не имел своего дела, даже никогда не управлял собственными сбережениями. В 1985 году по воле случая я попал на работу в Salomon Brothers. Когда три года спустя я оттуда ушел, то был уже значительно богаче. И хотя я написал о своем опыте в мире финансов целую книгу, все это и сейчас кажется мне полной нелепицей – что, среди прочего, помогло мне без особого труда отказаться от подобного заработка. Я осознал: долго так продолжаться не могло. Довольно скоро кто-то должен был понять, что я, как и все те, кто более-менее на меня походил, – обыкновенные мошенники. Должен был прийти час расплаты, когда бы глаза Уолл-стрит раскрылись, и тысячи юнцов, рисковавших чужим капиталом, покинули бы мир финансов.
Когда в 1989 году я взялся за описание своего опыта в книге «Покер лжецов», во мне говорил юноша, который думает, что вовремя выходит из игры. Я просто описал свой уход и оставил послание в бутылке для тех, кто окажется в этих краях в далеком будущем. Если никто из участников событий не запишет все, как есть, решил я, потом никто не поверит, что все так и было на самом деле.
Мне казалось, я пишу историю США 1980-х. Я не подозревал, что финансовая картина тех дней продержится еще двадцать лет, а количественное различие между Уолл-стрит и обычным миром станет качественным. По моему мнению, читателей будущего должно глубоко возмутить, что в 1986 году исполнительный директор Salomon Brothers Джон Гутфренд получал 3,1 млн. долл. Они должны содрогнуться, узнав, что один из наших трейдеров, Хоуи Рубин, перешел в Merrill Lynch и потерял там 250 млн. долл.
Читателей должно поразить, что какой-нибудь СЕО на Уолл-стрит имел самое смутное представление о рисках, которые брали на себя его менеджеры. Мне и в голову не могло прийти, что, прочитав обо всем этом, кто-то скажет: «Как мило!».
Я хотел рассказать очень занимательную, на мой взгляд, историю, но если бы вы угостили меня парой стаканчиков и спросили, как, по моему мнению, эта книга повлияет на мир, вероятно, я ответил бы: «Надеюсь, что студенты, которые решают, как построить свою жизнь, прочтут ее и поймут, что глупо притворяться другим человеком и променять любимое дело на финансы». Я надеялся, что какой-нибудь одаренный студент из того же университета штата Огайо, который хотел заниматься океанографией, прочтет мою книгу, усмехнется на предложение от Morgan Stanley и выйдет в море.
Однако мне не удалось донести эту идею до читателей. Через полгода после выхода «Покера лжецов» в свет меня завалили письмами студенты университета Огайо с просьбами поделиться и остальными секретами Уолл-стрит, если они у меня есть. Для них моя книга стала практическим руководством к действию.
После этого я двадцать лет ждал краха Уолл-стрит. Возмутительные бонусы, скромные доходы акционеров, бесконечные скандалы, лопнувший «пузырь» интернет-компаний, кризис, последовавший за банкротством Long-Term Capital Management – крупные инвестиционные банки Уолл-стрит снова и снова показывали свою несостоятельность. При этом они продолжали расти, впрочем, как и суммы, которые получали от них 26-летние оболтусы за выполнение задач, не приносящих очевидной пользы обществу. Молодое поколение американцев так и не восстало против культа денег. Зачем беспокоиться и переворачивать мир своих родителей, когда его можно купить и перепродать по кусочкам?

В какой-то момент я оставил свои ожидания и решил, что крах или скандал, который заставил бы систему пойти ко дну, невозможен.
Затем на сцене появилась Мередит Уитни со своим прогнозом. До 31 октября 2007 года она была никому не известным финансовым аналитиком из Oppenheimer Securities. В тот день она заявила: Citigroup допустила столько ошибок в управлении, что ей придется либо сократить дивиденды, либо вылететь в трубу. На фондовом рынке никогда нельзя до конца понять причину того или иного события, но было совершенно очевидно: крах на рынке финансовых акций 31 октября вызвала Уитни. К концу операционного дня из-за женщины, о которой толком никто никогда не слышал, финансовые фирмы отрасли потеряли 369 млрд. долл. стоимости. Через четыре дня подал в отставку главный исполнительный директор Citigroup Чак Принс. В январе Citigroup урезала дивиденды.
С этого момента жизнь Уитни стала напоминать судьбу известного финансиста И. Хаттона: когда она говорила, все слушали. Ее слова были простыми. Если вы хотите узнать, чего же на самом деле стоят фирмы с Уолл-стрит, критически оцените мусорные активы, которые они приобрели за огромные суммы с помощью заемного капитала, и постарайтесь представить, сколько можно будет выручить за них при срочной продаже. Множество высокооплачиваемых сотрудников внутри этих фирм ничего не стоит. Заявления банкиров о решении проблем путем списаний и привлечений капитала она парировала так: «Вы все еще не признаете, как далеко зашли в своих ошибках».
Конкуренты говорят, что Уитни переоценивают. Авторы блогов уверены: ей просто везет. Однако почти все ее слова оказались правдой. Впрочем, это были всего лишь догадки. Она не могла знать, что ждет фирмы с Уолл-стрит. Этого не ведало даже их руководство.
Конечно же, крах Уолл-стрит – не дело рук Уитни. Она всего лишь наиболее четко и громогласно выразила мнение, которое шло вразрез с финансовым порядком. Если бы крупные инвестиционные банки мог разрушить обычный скандал, они бы уже давно исчезли с лица земли. Эта женщина не говорила, что банкиры продажны. Она заявляла, что они глупы. Люди, распределявшие капитал, кажется, не знали, как распорядиться собственными средствами.
В какой-то момент я не мог больше держаться в стороне и позвонил Уитни. Это было в марте, когда судьба Уолл-стрит еще не была решена. Я подумал, что если правда за ней, это действительно может быть концом Уолл-стрит. Мне было любопытно, правильно ли Уитни понимает ситуацию. К тому же хотелось узнать, откуда родом эта леди, одно слово которой рушит финансовые рынки.
Оказалось, что она довольно неглупа. Уитни пришла на Уолл-стрит в 1993 году с исторического факультета Университета Брауна. «Я приехала в Нью-Йорк и даже не знала, что есть такая вещь, как финансовая аналитика», – вспоминает она. Затем Уитни очутилась в Oppenheimer, но на этом ее везение не закончилось: училась она у человека, который помог ей построить и карьеру, и мировоззрение. Звали его Стив Айсман. Вскоре он оставил фирму, но они продолжали общаться. «После моего звонка в Citi произошло лучшее в моей жизни: Стив сказал, что мной гордится», – рассказывает она.
Я раньше ничего не слышал об Айсмане и оставил эту фразу без внимания. Однако несколько месяцев спустя я спросил Уитни, знает ли она людей, которые предвидели катастрофу и постарались извлечь из нее выгоду. Сейчас многие хвастают, что все знали заранее, но в действительности их не так уж много. Еще меньше из них решилось рискнуть. Не так-то просто не поддаться влиянию массовой истерии – верить, что большинство финансовых новостей ошибочны, что наиболее авторитетные финансисты либо лгут, либо заблуждаются – и при этом сохранять здравый ум. Немногие, побывав в «черном ящике», поняли, как он работает, и рискнули сыграть на его крахе. Уитни на одном дыхании выдала мне полдюжины имен. Первым шел Стив Айсман.
Этот человек появился на финансовой арене в то же время, когда я оттуда ушел. Он вырос в Нью-Йорке, учился в еврейской школе, Пенсильванском университете и Гарвардской школе права. В 1991 году ему было 30 лет, и он работал корпоративным юристом. «Я ненавидел свою профессию. Мои родители были брокерами в Oppenheimer. Они смогли устроить там местечко и для меня. Это не очень хорошо звучит, но все было именно так», – вспоминает он.
Его взяли на должность младшего фондового аналитика, подмастерья, который не имеет права на личное мнение. Все изменилось через год, когда компания Ames Financial, занимающаяся организацией низкокачественных ипотечных займов, стала акционерной, а высказаться по этому поводу в Oppenheimer никто не потрудился. Один из инвестиционных банкиров Oppenheimer топтался по исследовательскому отделу в поисках любого, кто хоть что-нибудь знает об ипотеке. «Я просто пытался нащупать основные тенденции рынка, но сказал ему, что как юрист работал для Money Store. Я скрыл, что моя работа заключалась в корректуре непонятных для меня документов», – вспоминает Айсман. Его тут же назначили ведущим аналитиком для Ames Financial.
Эта компания принадлежала к категории фирм, известных как небанковские финансовые учреждения. JPMorgan в эту категорию не входит, зато туда входит множество малоизвестных компаний, которые в начале 1990-х участвовали в буме низкокачественных ипотечных займов – низшего класса финансирования в Америке.

Второй компанией, ответственность за которую была полностью возложена на плечи Айсмана, стала Lomas, пережившая банкротство. «Я предложил продать ее, так как она никуда не годилась. Я же не знал, что так делать не полагается. Я думал, есть три варианта – купить, держать, продать, и выбирать нужно тот, который кажется правильным», – говорит Айсман. Все советовали ему быть более жизнерадостным, но оптимизм и Стив обитали на разных планетах. Описать его взялся менеджер одного хеджевого фонда, который считает Айсмана своим другом. Рассказ длился не больше минуты. Показав, как он выставляет наиболее авторитетных людей лжецами или идиотами, менеджер расхохотался: «Он тот еще хрен, но при этом талантливый, честный и бесстрашный».
«Многие не любят Стива, но тем, кто его понимает, он по душе», – отметила Уитни. Айсман настаивал на продаже Lomas Financial даже после хеджирования фирмой рыночного риска. «Лучшая строчка, которую я написал в качестве аналитика, появилась на свет в те дни», – говорит Айсман. Он процитировал ее по памяти: «Lomas Financial Corp. – это финансовое учреждение с идеальным хеджированием: оно терпит убытки при всех учетных ставках, какие только можно представить». По словам Айсмана, он никогда прежде не получал такого удовольствия от написания столь простого предложения. Вскоре фирму снова ждало банкротство.
Короче говоря, Айсман не относился к аналитикам, которые смотрят на все с солнечной стороны и ожидают самого лучшего от коллег-финансистов. «Поймите, я в свое время первым занимался низкокачественными кредитами. Первым смирился с худшим. Эти ребята совсем заврались. Мне стало совершенно ясно, что Уолл-стрит плевать, что она продает», – отмечает Айсман.
В конце 1990-х, как и в любое другое время, для людей, которые сомневаются в чужой нравственности и говорят инвесторам, что компании не заслуживают их капитала, путь к успеху на Уолл-стрит был тернист. В 2001 году Айсман покинул Oppen-heimer и стал аналитиком в одном из хеджевых фондов, но, на самом деле, он хотел управлять капиталом. В 2004-м еще один хеджевый фонд, FrontPoint Partners, нанял его для инвестирования в ценные бумаги. Он должен был оценивать банки, застройщиков, инициаторов ипотеки и любые фирмы с Уолл-стрит (ту же General Electric или General Motors) с крупным отделением по финансовым услугам – каждого, кто касается американской финансовой системы. Одна страховая компания поддержала его ничтожной суммой в 50 млн. долл. «В основном, мы только пытались привлечь финансирование, но у нас это не получалось», – сетует Айсман.
Вместо денег он привлек людей с таким же критическим взглядом. Среди них был Винсент Дэниэль, который стал его партнером и аналитиком, ответственным за ипотечный сектор. Сейчас Дэниэлю 36, он вырос в семье нижней прослойки среднего класса в районе Куинс в Нью-Йорке. Одна из его первых обязанностей в качестве младшего бухгалтера Arthur Andersen – проверка отчетности Salomon Brothers. «Это был кошмар. Никто не мог мне объяснить, что они там делают», – вспоминает он. В разгар бума интернет-компаний Дэниэль оставил бухгалтерское дело, стал аналитиком и занялся компаниями, которые выдавали низкокачественные кредиты. «Я был единственным, кто знал, что все они вскоре вылетят в трубу. На моих глазах в экономике разворачивалась жизнь не по средствам, и это было настоящим сумасбродством», – вспоминает он.
Взгляды Айсмана также разделял Дэнни Мозес, который стал его главным трейдером. Мозес вырос в штате Джорджия в семье профессора финансов и смотрел на вещи без такого фатализма, как Дэниэль или Айсман, но, тем не менее, разделял их мнение. Он полагал, что от неудач никто не застрахован. Когда одна фирма с Уолл-стрит начала с ним переговоры по сделке, которая казалась идеальной, он спросил: «Я ценю ваше предложение, но скажите: как вы собираетесь меня надуть?». «Ну что вы! Мы бы никогда так не поступили!» – воскликнул представитель фирмы. Однако Мозес продолжал вежливо настаивать: «Мы же оба знаем, что по-настоящему хорошие сделки не совершаются просто так между маленькими хеджевыми фондами и крупными фирмами. Я все сделаю, но только тогда, когда вы объясните мне, как собираетесь меня надуть». Получив правдивый ответ, Мозес заключил сделку.
И Дэниэлу, и Мозесу работа со Стивом Айсманом доставляет огромное удовольствие. Он не закрывает глаза на глупости, которые их окружают. «Стоит посмотреть, как Стив ходит на Уолл-стрит. Он раз 30 повторяет: объясните, пожалуйста. Благодаря этому многое узнаешь. В первую очередь, становится ясно, понимают ли они, что говорят. А ведь очень часто не понимают!» – замечает Дэниэль.
В конце 2004 года Айсман, Мозес и Дэниэль сошлись во мнении, что на американском рынке недвижимости происходят нездоровые явления: многие фирмы выдают кредиты тем, кто не имеет на них права. Они считали, что решение Алана Гринспена снизить учетные ставки до 1 % после скандала с интернет-компаниями было фарсом, за который однажды придется заплатить ужасную цену. Они не были одиноки в своих взглядах. Айви Зельман, которая в то время работала аналитиком жилищного рынка в Credit Suisse, увидела формирование «мыльного пузыря» задолго до этого. На рынке недвижимости существует простой показатель адекватности цен: отношение среднего их значения к доходу. Исторически сложилось так, что это отношение составляет три к одному, но в конце 2004 года оно по всей стране поднялось до четырех к одному. «Все говорили, что в других странах оно ненамного ниже. Однако в Лос-Анджелесе это было десять к одному, а в Майами – восемь к одному. Кроме того, покупатели были перекупщиками», – вспоминает Зельман. Такой пессимизм отпугивал клиентов, но она не могла делать вид, что дела идут хорошо. «Сейчас я понимаю, что увидеть это было не так уж и сложно. Труднее было понять, когда всему придет конец», – говорит женщина. Иногда она встречалась с Айсманом, и разговор с ним заставлял ее думать об остальном мире еще хуже. «Иногда нужно убедиться, что ты не спятила», – замечает Зельман. Она не сошла с ума – спятил весь остальной мир.

К весне 2005 года коллектив фонда FrontPoint полностью убедился, что дела плохи не только у отдельных компаний, но и у всей финансовой основы ипотечного рынка США. В 2000 году было выдано низкокачественных ипотечных займов на 130 млрд. долл., из которых на 55 млрд. выпустили ипотечные облигации. В 2005-м «плохих» ссуд выдали уже на 625 млрд. долл., из которых в облигации превратились 507 млрд. Айсман не мог понять, кому и зачем понадобилось выдавать эти займы. Он прекрасно разбирался во всех тонкостях рынка недвижимости, но свою жизнь он посвятил фондовой бирже, а она в этом деле была явно ни при чем. «Люди просто не понимают, что мир акций ничто по сравнению с миром постоянного дохода», – говорит он. Айсман открывал короткую позицию по акциям компаний New Century и Indy Mac, которые выдавали низкокачественные кредиты, и Toll Brothers, которая строила дома, купленные за счет этих ссуд. Каким бы изощренным все это ни казалось, оно не принесло прибыли. Эти фирмы платили высокие дивиденды, и взять в заем их акции бывало накладно, а открывать по ним короткие позиции было дорогим удовольствием.
На сцену выходит Грег Липпман, торговец ипотечными облигациями из Deutsche Bank. Он пришел в FrontPoint с программой на 66 страниц, которая описывала пути реализации взглядов фонда на Уолл-стрит и рынок недвижимости США. Липп-ман заявил, что более выгодна короткая позиция не по акциям New Century, а по ее облигациям, которые обеспечены ее же низкокачественными кредитами. Айсман даже не знал об этой возможности – до недавнего времени ее действительно не было. Вместе с трейдерами других инвестиционных банков Уолл-стрит Липп-ман придумал способ продавать низкокачественные облигации на короткой позиции.
Вот где пригодились финансовые технологии! Структурирование облигаций происходило так же, как и во времена моей работы в Salomon Brothers. Займы переходили в траст, который производил выплаты не всем инвесторам сразу, а в соответствии с их рейтингом. Самые привилегированные вкладчики, с бумагами рейтинга AAA, получали деньги первыми и, поскольку их инвестиции имели наименьший риск, довольствовались минимальной учетной ставкой. Инвесторы с бумагами класса BBB получали выплаты последними. Они же попадали под первую волну дефолтов. Эти вкладчики принимали на себя наибольший риск и поэтому получали высокие проценты. Айсман хотел сыграть на том, что часть неблагонадежных заемщиков откажется делать выплаты и траст понесет убытки. Для этого следовало открыть короткую позицию по бумагам класса BBB. Только вот их доля в общем количестве была совсем мизерной.
Впрочем, этот дефицит действительно мусорных облигаций низкокачественной ипотеки уже не имел значения. Крупные фирмы с Уолл-стрит успели создать возможность короткой позиции по самым «темным» облигациям с мизерным выпуском, организовав, по сути, рынок групповых пари. Вместо продажи самих бумаг с рейтингом BBB теперь можно было заключить соглашение по дефолтному свопу с Deutsche Bank или Goldman Sachs. Такое групповое пари обходилось недешево, но не шло ни в какое сравнение с издержками при продаже ценных бумаг и, в итоге, оказалось более выгодным.
Эта схема относилась к настоящему финансовому делу так же, как любительский футбол к профессиональной лиге. В частности, Айсман не мог понять, зачем фирмам с Уолл-стрит идти к нему и просить открывать короткую позицию. «Липпману делает честь то, что он несколько раз приходил ко мне и предлагал занимать на этом рынке короткую позицию. Я еще ни разу в жизни не слышал, чтобы продавцы делали такие предложения», – рассказывает Айсман.
Он согласился, а затем попробовал во всем разобраться, чтобы усовершенствовать процесс. Он обзвонил крупные фирмы и составил список ипотечных облигаций по всей стране. У самого лакомого кусочка – облигаций, обеспеченных исключительно ипотекой с наибольшей вероятностью дефолта, – было несколько характерных особенностей. Они относились к региону, который на Уолл-стрит называли песчаными штатами: Аризона, Калифорния, Флорида и Невада. Кредит обычно был организован сомнительным ипотечным заимодавцем, например Long Beach Financial, полностью принадлежащим Washington Mutual. Свои деньги Long Beach Financial раздавал быстро и без лишних вопросов. Эти ссуды были безнадежны. Фирма просто просила заемщиков с плохой кредитной репутацией и без доказательств источника дохода не делать взносов и как можно дольше оттягивать выплату процентов. В городе Бейкерсфилд, штат Калифорния, одному сборщику клубники из Мексики с доходом в 14 тыс. долл. в год и без знания английского языка выдали кредит на покупку дома за 720 тыс. долл.

Рынок низкокачественных ссуд впустил на Уолл-стрит американцев, которые обыкновенно не имеют к ней никакого отношения. Займы получали люди, кредитоспособность которых была меньше, чем у 71 % населения. Некоторых из них Айсман знал лично. Однажды его экономка из Южной Америки сказала, что собирается купить таунхаус в районе Куинс. «Цена была нелепая, к тому же ей предложили ипотеку с переменной ставкой», – рассказывает Айсман, который уговаривал ее взять кредит с традиционной фиксированной ставкой. После этого ему позвонила няня, которую он нанимал в 1997 году для своих дочерей. «Это замечательная женщина с Ямайки. Она сообщила, что у них с сестрой теперь пять таунхаусов в Куинс. Я спросил, как это вышло», – говорит Айсман. А вышло это так. После покупки таунхауса его цена выросла. Заимодатели предложили рефинансировать кредит и взять еще 250 тыс. долл., которые сестры использовали для покупки еще одного дома. Затем он тоже подорожал, и они повторили эксперимент. «Все кончилось тем, что у них было пять таунхаусов, рынок падал, и они не могли выплатить ни одного взноса», – рассказывает Айсман.
Сейчас уже ясно, что следовало ставить против большинства рисковых ипотечных облигаций – они были обречены. Однако осенью 2006 года, когда это делал Айсман, все выглядело не настолько очевидно. Он со своей командой начал поиск наихудших кредитов, чтобы вместе с Goldman Sachs или Deutsche Bank заключить против них групповые пари. Как ни странно, они проводили анализ низкокачественных займов, который необходимо было сделать до их выдачи. Кто из бедных слоев американцев сможет улучшить свое финансовое положение? Насколько должны упасть цены на жилье, чтобы эти кредиты никогда не были выплачены? Как оказалось, для этого ценам вовсе не обязательно падать, им достаточно оставаться без изменений. Уровень дефолтов в Джорджии был в пять раз выше, чем во Флориде, хотя процент безработных в обоих штатах одинаковый. В Индиане дефолты составили 25 %, в Каролине – всего лишь 5 %. В чем причина?
Мозес даже летал в Майами и бродил около домов, построенных за низкокачественные кредиты, чтобы увидеть, насколько плохо там обстоят дела. «Он позвонил мне и воскликнул: «здесь ужасно!» – вспоминает Айсман. Облигации класса BBB обесценились, как только уровень дефолта по обеспечивающим их займам достиг 14 %.
Удивительно, сколько времени понадобилось даже тем, кто предсказывал катастрофу, чтобы понять ее основные причины. Они разбирались, открывая короткую позицию по облигациям и пытаясь понять, что у них получилось. То, что эмитенты низкокачественных кредитов могут быть негодяями, Айсман предполагал, но то, как бесстыдно в этом участвовала верхушка американского капитализма, его удивляло. Он знал, что крупный инвестиционный банк с Уолл-стрит собирал большие займы, которые сами по себе могли быть отнесены к классу BBB, отправлял их в траст, разделял этот траст на доли и получал 60 % всех новых облигаций класса AAA.
Труднее всего было разобраться, как рейтинговые агентства оправдывали перевод займов класса BBB в AAA. «Я просто не мог понять, как они превращают грязь в золото», – вспоминает Айсман. Он пригласил к себе специалистов по облигациям из Goldman Sachs, Lehman Brothers и UBS. «Мы все время задавали один и тот же вопрос: какова роль рейтинговых агентств? В ответ я получал деланную улыбку», – вспоминает Айсман. Он позвонил в Standard & Poor’s и спросил, как бы отразилось на уровне дефолта падение цен на недвижимость. Ему не смогли ответить – их модель не была рассчитана на отрицательные значения. «Они просто решили, что цены на жилье будут расти вечно», – вспоминает Айсман.

В качестве инвестора Айсман мог участвовать в совещаниях Moody’s, но не имел права задавать вопросы. Хотя отказывали ему вежливо. Летом 2007 года СЕО даже пригласил Айсмана с группой к себе в офис. К тому времени Айсман был настолько уверен в будущей катастрофе, что даже не мог предположить неведение о ней со стороны главы Moody’s. «Он сказал, что полностью согласен с оценками своей фирмы. Тогда Стив вскочил со стула и переспросил: «Что вы сказали?» – как будто этот директор произнес самую нелепую вещь в истории финансов. Тот повторил. Тогда Айсман рассмеялся ему в лицо», – рассказывает Дэниэль. «При всем моем уважении, сэр, то, что вы говорите, – полный бред», – почтительно заметил директору Дэниэль, когда они уже уходили. Это была не компания Fitch и даже не S&P. Это было Moody’s – аристократ среди рейтинговых агентств, 20 % которого принадлежат Уоррену Баффетту. И какой-то Винсент Дэниэль из Куинс заявил его главному исполнительному директору, что тот либо идиот, либо мошенник.
За девять месяцев до этого Дэниэль и Мозес летали на отраслевую конференцию в Орландо с возвышенным названием – Американский форум по секьюритизации. На самом деле, это была торговая выставка в отрасли низкокачественного кредитования. Там собрались люди, которые организовывали выдачу «плохих» займов, фирмы с Уолл-стрит, которые объединяли и перепродавали низкокачественные ссуды. Там были фондовые менеджеры, которые инвестировали исключительно в облигации, обеспеченные такими же займами. Конференцию посетили агентства, которые оценивали ипотечные облигации, а также юристы, которые занимались тем, чем обычно занимаются юристы. Дэниэль и Мозес думали, что нанесут визит вежливости людям, которые строят дома, но дома обернулись замками. «Собралось шесть тысяч человек. Как многих, оказывается, может прокормить эта отрасль! На ней держится все отделение по фиксированным доходам в каждой брокерской фирме. И все присутствующие играли на повышение. Играли неправильно. И там были мы. Именно тогда картина начала проясняться. Мы стали еще циничнее, если такое вообще возможно. Мы вернулись домой и сказали Стиву: «На это стоило посмотреть», – вспоминает Дэниэль.
Затем Айсман, Дэниэль и Мозес полетели в Лас-Вегас на еще более масштабную конференцию. Айсман уже знал о качестве выданных кредитов все. Он еще не до конца понимал, как работает этот механизм, но видел, что Уолл-стрит построила машину судного дня. В нем сразу же проснулись ярость и предприимчивость.
Вначале шло выступление главного исполнительного директора Option One, ипотечного учреждения, принадлежащего H&R Block. Когда он добрался до места о структуре низкокачественных кредитов Option One, то заявил, что ожидает умеренного уровня дефолта в 5 %. Айсман поднял руку. Мозес и Дэниэль вжались в стулья. «Вопросы они не предусматривали. Он просто выступал с речью», – сказал Мозес. Оратор заметил руку Стива: «Да?».
«А пять процентов – это возможность или вероятность?» – спросил Айсман. «Вероятность», – ответил директор и продолжил свою речь.
Айсман снова взмахнул рукой. «О нет!» – подумал Мозес. «Стив постоянно повторяет: нужно всегда считать, что вам лгут. Вам постоянно будут лгать», – объясняет Дэниэль. Мозес и Дэниэль прекрасно знали, что именно Айсман думает об этих заимодателях, но не видели причин, по которым ему нужно было говорить об этом здесь и в такой манере. Ведь Айсман поднял руку не для того, чтобы задать вопрос. Он сложил большой и указательный пальцы в большой круг. С помощью пальцев он говорил. Говорил: «Ноль!».
«Еще вопрос?» – с явным раздражением произнес директор. «Нет, это ноль. Вероятность того, что ваш уровень дефолта составит 5 %, равняется нулю. Убытки от низкокачественных кредитов будут намного, намного больше», – сказал Айсман. Прежде, чем выступавший успел ответить, у Айсмана зазвонил телефон. Вместо того чтобы его выключить, он нажал на прием. «Прошу прощения, мне необходимо ответить», – сказал он и вышел из зала.
Для всех было ясно, что Айсман ведет себя вызывающе в стремлении докопаться до сути. На самом деле, он хотел поверить в существующую систему. Он не стеснялся поносить ложь, но обман всегда его шокировал. В тот вечер в Лас-Вегасе за ужином он сидел рядом с замечательным человеком, который занимался инвестициями в ипотечные облигации, обеспеченные долговыми обязательствами. Тогда Айсман считал, что знает об этом виде бизнеса все, что нужно. Оказалось, это совсем не так.
Впоследствии, когда мы говорили с Айсманом, первым делом он хотел показать важность мезонинных облигаций, обеспеченных долговыми обязательствами. Первое, на что обращаешь внимание в Айсмане, это его губы. Он поджимает их, когда ждет своего слова. Второе – его короткие светлые волосы, подстриженные так, будто он сам орудовал ножницами, думая о чем-то другом. «Поймите, это роковой механизм», – сказал он. Затем он набросал структуру распределения долга в виде нескольких «башен». Первая отвечала за совокупность исходных низкокачественных займов. С верхнего конца расположены облигации класса AAA, сразу под ними – класса AA и так далее до самых рисковых облигаций BBB, которые и продавал Айсман. Однако Уолл-стрит использовала облигации BBB, чтобы построить еще одну башню: «вопиющие» облигации, обеспеченные долговыми обязательствами. Это было сделано, чтобы рейтинговые агентства, получив комплект облигаций, обеспеченных сомнительными займами, большинству из них присвоили класс AAA. Тогда их можно будет продавать инвесторам, которые имеют право вкладывать средства лишь в ценные бумаги с высоким рейтингом – пенсионным фондам и страховым компаниям. «Черт, я не верю, что так можно – за последние два года я говорил себе это не меньше тысячи раз», – рассказывает Айсман.
Человек, который сидел рядом с ним за ужином в Лас-Вегасе, возглавлял фонд стоимостью 15 млрд. долл. Он управлял облигациями с долговым обеспечением по ипотеке класса BBB, или, как говорит Айсман, «бумагами, которые на три слоя собачьего дерьма ниже, чем оригинальные облигации». Коллектив FrontPoint провел достаточно времени, копаясь в этой субстанции, и знал, что уровень дефолта уже достиг такого значения, что мог легко смести весь портфель этого человека с лица земли. «Черт, тяжело же вам, наверное, приходится», – заметил Айсман своему собеседнику.
«Нет, я все распродал. Взял комиссионные и передал портфель фонда другим инвесторам», – ответил он. Его работа заключалась в том, чтобы быть «специалистом» по облигациям, обеспеченным долговыми обязательствами, но в действительности он никогда не задумывался об их судьбе. «Он управлял облигациями с долговым обеспечением, но что за ними стояло? Я был поражен. Ему платят огромные деньги, а помощи от этого идиота никакой. Я подумал: вот хрен, на инвесторов-то тебе наплевать», – рассказывает Айсман.
Однако его растущий гнев рассеяло добродушное расположение управляющего. Тот не только не рассердился, что Айсман косо смотрит на такие облигации, но и видел в этом предпосылку для дружбы. Он сказал, что ему нравятся люди, занимающие короткую позицию на его рынке, ведь без них ему нечего было бы покупать.

И тогда Айсман понял все. Он заключал с Goldman Sachs и Deutsche Bank групповые пари на судьбу облигаций класса BBB, до конца не понимая, почему они с такой легкостью идут на сделку. Теперь он знал. Количество некредитоспособных американцев, которые брали займы, не могло удовлетворить страсть инвесторов к конечному продукту. Для этого использовались пари Айсмана. Здесь-то и возникает разница между непрофессиональным футболом и непрофессиональными финансами. Когда футболист-любитель берет в свою команду Пейтона Маннинга, он не создает второго Пейтона Маннинга и не влияет на рейтинги лиги. Однако, покупая дефолтный своп, Айсман дает Deutsche Bank возможность создать новые облигации, которые соответствуют оригинальным во всех отношениях, кроме одного. Единственное отличие – отсутствие реального покупателя недвижимости или заемщика. Единственный актив в обеспечение этих облигаций – групповые пари Айсмана и ему подобных с такими фирмами, как Goldman Sachs. В итоге проценты по низкокачественной ипотеке выплачивал Goldman сам Айсман. По сути, никакой ипотеки не существовало. «Было недостаточно уговорить неблагонадежных заемщиков взять ссуду на покупку дома, который им не по карману. Кредиты делали из воздуха! Вот почему ущерб вышел на большую сумму, чем кредиты. Именно тогда я понял, что для этого предприятия им нужны мы. Мне хотелось сказать: это невозможно», – поясняет Айсман.
Этот ужин был организован Deutsche Bank. Его главный трейдер Грег Липпман был человеком, который вывел Айсмана на рынок низкокачественных облигаций. Айсман нашел Липпмана, указал ему на своего соседа и сказал: «Я хочу занять по нему короткую позицию». Липпман решил, что он шутит, но это была не шутка.
Вначале Айсман управлял фондом акций на 60 млн. долл., но к тому времени занимал короткую позицию по различным ценным бумагам, связанным с низкокачественной ипотекой, на 600 млн. Весной 2007 года рынок окреп. «В марте и апреле кредитоспособность всегда растет. Причина проста – в этот период всем возмещают налоги. Тем, кто живет в мире секьюритизации, следовало бы это знать. По-нашему, это просто идиотизм», – сказал Айсман.
Он уже открывал короткую позицию по облигациям ипотечных и строительных компаний. Теперь он сделал это и в отношении бумаг рейтинговых агентств. «Для облигаций с долговым обеспечением у них рейтинг был в десять раз больше, чем для бумаг General Motors, и так не могло продолжаться», – говорил он. Наконец, он занял короткую позицию по крупным фирмам с Уолл-стрит, приняв во внимание их зависимость от долговых облигаций. Он не имел права сделать так и с Morgan Stanley, так как участвовал в его фонде. Однако он занял короткую позицию по UBS, Lehman Brothers и некоторым другим банкам. Вскоре после этого FrontPoint посетил выдающийся аналитик из Sanford C. Bernstein Брэд Хинц, который занимался фирмами с Уолл-стрит. Он хотел знать, что происходит. «Мы заняли короткую позицию по Merrill Lynch», – ответил ему Айсман. «Зачем?» – спросил Хинц. «Идея проста. Скоро разразится катастрофа, а где катастрофа, там и Merrill», – пояснил Айсман.
Когда пришло время плохим советом привести к банкротству Orange County, Merrill возник мгновенно. Когда разгорелся скандал с Интернетом, Merrill был тут как тут. Когда еще в 1980-х годах первый трейдер облигаций получил свободу действий и потерял сотни миллионов долларов, Merrill принял удар. В этом и заключалась логика Айсмана – логика иерархии на Уолл-стрит. Заправила этого квартала – Goldman Sachs. А Merrill Lynch доставалась неприятная роль маленького толстяка, но он был доволен и тем, что его не прогоняют. По мнению Айсмана, банки играли в «змейку», и Merrill Lynch, как ему и положено, занял место в конце.
Только одно не давало покоя Айсману до марта 2007 года: почему больше никто не понял, что системе конец? Айсман был подписан на бюллетень Grant’s Interest Rate Observer, пользующийся популярностью на Уолл-стрит и не известный за ее пределами. Его издатель Джим Грант пророчил беду с середины 1980-х годов, когда начался длительный долговой цикл. В конце 2006-го он решил разобраться в сути облигаций с долговым обеспечением – попросил вникнуть в данный вопрос своего молодого ассистента Дэна Гертнера, химика-технолога со степенью магистра экономики. Тот взял с собой документацию, чтобы представить эти облигации потенциальным инвесторам, несколько дней потел, стонал, пыхтел и надрывался. «Потом он вернулся и сказал, что не может в них ничего понять. Мне этого было достаточно», – вспоминает Грант.
Для Айсмана издание Гранта стало независимым подтверждением его взглядов на облигации с долговым обеспечением, по которым он открывал короткую позицию. «Когда я читал бюллетень, то думал: это все равно, что наткнуться на золотую жилу. Тогда я был единственным в финансовом мире, кто получал от этого чуть ли не физическое удовольствие», – говорит Айсман.
В один из июльских дней 2007 года, когда глава ФРС Бен Бернарке заявил Сенату, что убытки по низкокачественной ипотеке составят 100 млрд. долл., FrontPoint сделал необычную для себя вещь: устроил селекторную конференцию. Раньше такие мероприятия уже проводились с некоторыми инвесторами фонда, но в этот раз инициатива была за FrontPoint. Стив Айсман сбросил пелену таинственности. Чтобы послушать его, позвонили 500 человек, а впоследствии еще 500 изъявили желание получить запись. Айсман объяснил алхимию облигаций с долговым обеспечением и заявил, что, по его данным, убытки только на этом сегменте рынка достигнут 300 млрд. долл. Чтобы охарактеризовать сложившуюся ситуацию, он посоветовал аудитории выбросить все модели на помойку, так как они не учитывают новых реалий. Айсман доходчиво объяснил, что рейтинговые агентства – банкроты. Впервые в жизни людям из мира секьюритизации активов пришлось крепко задуматься.
18 сентября 2008 года Дэнни Мозес, как обычно, пришел на работу в шесть утра. Ранее уже заявил о банкротстве Lehman Brothers. Индекс Доу-Джонса упал на 449 пунктов, опустившись до самого низкого уровня за последние четыре года. В Европе объявили государственный запрет на короткую позицию. Однако это было ничто по сравнению с дальнейшими событиями. В то утро, после открытия американского рынка, все финансовые активы оказались в свободном падении. «Началось такое светопреставление, какого я не видел за всю свою карьеру», – рассказывает Мозес.
FrontPoint занимал на рынке короткую позицию, так что вся эта свистопляска должна была радовать Мозеса. Он с чистой совестью мог бы даже издать победный вопль. На протяжении двух лет он заключал пари, что все закончится именно этим, а теперь его ожидания оправдались, и в больших масштабах, чем он мог себе представить. Однако его бросило в дрожь. Он остался в выигрыше, наверное, по сотне сделок, а для этого потребовался немалый труд. «Все утро я пытался не терять контроль над ситуацией, и все же его потерял. Я посмотрел на экраны: передо мной разверзся ад. Это конец. Резко заболела голова. У меня вообще никогда не болит голова. Я решил, что у меня аневризма», – говорит Мозес.

Он встал, пошатнулся, повернулся к Дэниэлю и произнес: «Я пойду. Не могу здесь. Не могу». Сначала Дэниэль думал вызвать скорую помощь, но вместо этого вывел Мозеса на свежий воздух. На улице стояла прекрасная погода, голубое небо отражалось в высоких зданиях и согревало душу. Айсман отправился на конференцию Goldman Sachs для руководителей хеджевых фондов, чтобы привлечь финансирование. Мозес и Дэниэль позвонили ему, он ушел с конференции, и они встретились на ступенях Собора св. Патрика. «Мы просто сидели и смотрели на прохожих», – вспоминает Мозес.
Случилось то, чего они столько ждали: всеобщий крах. «Отрасль в дерьме, и она лишь начинает понимать, насколько глубоко. Это все равно, что быть схоластом до Ньютона. Тут появляется Ньютон, ты просыпаешься утром и думаешь: черт, да я же не прав!» – говорил мне накануне Айсман. Теперь Lehman Brothers исчез, Merrill капитулировал, а Goldman Sachs и Morgan Stanley оставалось быть инвестиционными банками считанные дни. Эти учреждения не просто оказались в дерьме – у них не было будущего.
У менеджеров, которые предвидели катастрофу, дела обстояли иначе. «Мы сидели там и были удивительно спокойны. Мы чувствовали себя людьми, отрезанными от действительности. Сидели и говорили о будущем. Сколько из проходящих мимо людей потеряет работу? Кто займет это здание после краха Уолл-стрит?» – вспоминает Мозес. «Послушайте, у меня короткая позиция. Я не хочу, чтобы в стране начался кризис. Черт, я хочу одного: чтобы она избавилась от кредитов», – говорил потрясенный Айсман. Он тысячу раз сотней различных способов пытался объяснить, как плохо обстоят дела, но никто не хотел и слушать. «Уолл-стрит пришел конец, потому что этого требует справедливость. Они смешали людей с грязью. Построили замок, чтобы наживаться грабежом. Сколько раз за эти годы я встречал людей с Уолл-стрит, которые не могли успокоить свою совесть!» – произнес он.
В FrontPoint никто особо не переживал. Единственным, кого немного терзала совесть, был Дэниэль. «Винни из Куинс во всем видит темную сторону», – произнес Айсман. На что Дэниэль ответил: «Мы-то думали, что, занимая короткую позицию на этом рынке, создаем ликвидность, которая его поддерживает». «Это все равно, что кормить чудовище. Мы делали это, пока оно не лопнуло», – заметил Айсман о рынке низкокачественных облигаций.
Примерно в то же время я сидел в ресторане в Ист-Сайде и ждал к обеду Джона Гутфренда, удивляясь, почему здесь непременно сажают рядом двух людей, которым нет друг до друга никакого дела.
Пуповина от взорвавшегося чудовища тянется к финансовой ситуации 1980-х. Первый ипотечный деривативный инструмент создал в 1986 году один мой друг вскоре после нашего ухода из Salomon Brothers. «Дело не в инструментах, а в том, кто их использует. Деривативы как пистолеты», – любит говорить он.
Когда вышла моя книга, 1980-е подходили к концу. И само время, которое я выбрал для публикации, принесло мне столько незаслуженной чести. Социальное потрясение, вызванное крахом ссудо-сберегательной отрасли, а также учащение силовых поглощений и выкупов с помощью займа спровоцировали краткий период взаимных обвинений. И как большинство студентов из Огайо читали «Покер лжецов» в качестве практического руководства, большинство телеведущих сочли меня обличителем. Конечно же, за исключением Джеральдо Ривера. Он пригласил меня на передачу «Люди, которые слишком рано добились успеха» вместе с какими-то детьми-актерами, которые, в конце концов, подсели на наркотики.
Волна возмущения по поводу Уолл-стрит поднялась настолько высоко, что Руди Джулиани вознесся по политической карьерной лестнице. Однако результатом встряски стала больше охота на ведьм, чем переоценка финансового строя. Чтобы не трогать силы, лежащие в основе системы, козлами отпущения сделали Гутфренда и Майкла Милкена, короля бросовых облигаций. По тому же принципу приводили в порядок торговую культуру Уолл-стрит. Пустили круги по воде, но глубинные заводи премиальных фондов остались нетронутыми. Скоро фирмы на Уолл-стрит перестанут терпеть сквернословие, начнут увольнять сотрудников за посещение баров и заставлять мужчин обращаться с женщинами наравне. В 2008 году Lehman Brothers больше походил на нормальную корпорацию с прочными американскими ценностями, чем любая фирма с Уолл-стрит в 1985 году. Изменения были отвлекающим маневром. Они помогли сбить с толку массы, чтобы скрыть самую насущную проблему: все большее расхождение между интересами торговцев финансовым риском и культурой в целом.
Я не видел Гутфренда с тех пор, как покинул Уолл-стрит. До этого я встречался с ним всего несколько раз в операционном зале. За пару месяцев до моего ухода начальник попросил меня просветить Гутфренда относительно торговли деривативными инструментами, которую я вел с одним хеджевым фондом из Европы. Тогда это еще была экзотика. Я попытался, но он заявил, что не может ничего понять. Я решил, что вот так, не утруждая себя деталями, главный исполнительный директор показывает, что он главный. У него не было причин запомнить ни одну нашу встречу, и он их не запомнил. Когда моя книга испортила ему отношения с общественностью, он заявил журналистам, что никогда меня не видел.
Все эти годы до меня доходила лишь обрывочная информация о Гутфренде. Я знал, что после вынужденной отставки из Salomon Brothers для него настали тяжелые времена. Несколько лет назад он состоял одним из экспертов по Уолл-стрит в Колумбийской школе бизнеса. Однажды, когда пришла его очередь говорить, Гутфренд посоветовал студентам найти себе более осмысленное занятие. Начав описывать свою карьеру, он не выдержал и заплакал.
Когда я по электронной почте пригласил его на обед, он был просто сама любезность. Точно так же он вел себя, когда шел к столику, болтал с хозяином и делал заказ. Он потерял свою размашистую походку, движения его стали более размеренными, но во всем остальном он остался самим собой. Все тот же лоск неестественной любезности скрывал все ту же звериную потребность видеть мир таким, как он есть, а не каким он должен быть.
Минут двадцать мы убеждались, что наше присутствие за одним столиком не вызовет мирового катаклизма. Мы узнали, что у нас есть общий знакомый в Новом Орлеане. Затем сошлись во мнении, что СЕО не в состоянии отслеживать неистовые инновации в своей фирме. Потом согласились, что глава инвестиционного банка с Уолл-стрит имеет мало власти над своими подчиненными. По его мнению, причина финансового кризиса кроется в жадности инвесторов и банкиров. Мне все казалось гораздо сложнее. Жадность Уолл-стрит была данностью – практически обязательным условием. Все дело в системе мотивации, которая эту жадность направляла.
Я не стал спорить. В присутствии бывшего начальника я впадаю в состояние полного подчинения, очень похожее на ощущение себя ребенком во время визита к родителям. Гут-
френд все еще был королем Уолл-стрит, а я – занудой. Он вещал – я вопрошал.
Во время разговора мой взгляд притягивали его руки. Это были руки не мягкотелого банкира с Уолл-стрит, а кулаки боксера. Я поднял глаза. Мой боксер улыбался, хотя это была не улыбка, а выражение лица начальника. И он медленно проговорил: «Твоя проклятая книга». Мне показалось, что я улыбнулся в ответ. «Твоя проклятая книга разрушила мою карьеру и открыла путь твоей», – сказал он. Я не думал, что дело обстоит именно так, и попытался это объяснить. «Зачем ты пригласил меня на обед?» – спросил он на удивление дружелюбно. В нем чувствовалось неподдельное любопытство.
Нельзя же сказать человеку, что приглашение на обед показывает отсутствие злопамятства. Нельзя и сказать, что вы позвали его, так как видите причину крупнейшего финансового кризиса в принятом им однажды решении. Когда Гутфренд превратил Salomon Brothers из частного партнерства в первую государственную фирму Уолл-стрит, он надругался над ее общественным строем и получил титул ее короля. Он игнорировал гнев выбывших партнеров. «Его меркантильность просто отвратительна», – поделился со мной сын основателя Salomon Brothers Уильям Соломон, который сделал Гутфренда главным исполнительным директором, лишь взяв с него обещание никогда не продавать фирму. На порицание своих коллег по Уолл-стрит он отвечал, поднимая средний палец. И Гутфренд не упустил своего. Вместе с партнерами он не только быстро сорвал большой куш, но и перенес конечный финансовый риск с себя на своих акционеров. Им от этого, в итоге, не было никакого проку. Сегодня акция Salomon Brothers, купленная за 42 долл. в 1986 году, когда я впервые появился в операционном зале, стоит в 2,26 раза выше рыночной стоимости акции Citigroup, составляющей 27 долл. Однако для инвестиционных банкиров это было золотое дно.
С той минуты фирма превратилась в «черный ящик». Акционеры, финансирующие риск, не понимали, что делают те, кто берет его на себя. И чем сложнее становился процесс принятия риска, тем меньше они могли понять. В тот миг, когда Salomon Brothers показал потенциальные выгоды от превращения инвестиционного банка в государственную корпорацию, психологическая основа для Уолл-стрит переросла из доверия в слепую веру. Ни один инвестиционный банк, принадлежащий своим сотрудникам, не смог бы достигнуть соотношения заемного капитала 35 к 1 или приобрести и держать мезонинные облигации с долговым обеспечением на 50 млрд. долл.
Сомневаюсь, что какое-либо партнерство стало бы заигрывать с рейтинговыми агентствами, прыгать в постель к ростовщикам или хотя бы разрешать продажу своим клиентам мезонинных облигаций. Желанная краткосрочная прибыль не оправдала бы будущего краха. Если уж на то пошло, ни одно партнерство не наняло бы на работу меня или человека, хотя бы отдаленно на меня похожего. Разве может быть связь между учебой в Принстонском университете и способностью принимать финансовый риск?
Тогда я спросил Гутфренда о его самом значительном решении. «Да, главы других фирм с Уолл-стрит говорили, что это ужасная вещь – становиться акционерной компанией – как, мол, ты мог на такое пойти. Когда же появился соблазн, они поддались ему все как один», – сказал он. Король согласился, что основной результат от превращения партнерства в корпорацию заключается в переносе финансового риска на акционеров. «Когда дела идут плохо, это уже их проблемы», – сказал он. Наверняка не только их. Когда инвестиционный банк с Уолл-стрит терпит крах, это становится проблемой американского правительства. «Оно не вмешивается, пока ты серьезно не влипнешь», – произнес он, слегка хихикнув. Он уже вышел из игры. Теперь это были чужие проблемы.
Он с любопытством посмотрел, как я записываю его слова. «Зачем это?» – спросил он. Я объяснил, что описанный мною в «Покере лжецов» мир, наконец, отходит. И теперь, возможно, стоит посетить его снова, переиздав книгу. «Какая мерзость», – ответил он.
Не получать удовольствия от его общества мне было даже сложнее, чем ему наслаждаться моим. Он был все еще прямой и грубый, как мясник. Он создал чудовище, но все еще нес в себе частичку старой Уолл-стрит, где люди говорили такие вещи, как «слово человека – его облигация». На бывшей Уолл-стрит люди, покинув фирму, не докучали начальнику тем, что писали о нем книги. «Правильно одно: твоя проклятая книга разрушила мою карьеру и открыла путь твоей», – повторил он. Затем бывший король приподнял свою тарелку и ласково спросил: «Хочешь фаршированное яйцо?».
До этой минуты я не обращал особого внимания на его тарелку. Теперь я увидел, что он взял лучшее блюдо ресторана. Кому бы еще пришло в голову заказать эти фаршированные яйца со специями? Кто мог знать, что обыкновенное яйцо можно приготовить так мудрено и аппетитно? Я протянул руку и взял попробовать. Брать задаром. Это никогда не теряет своего очарования. 

К содержанию