#5(16), май 2007 года

Замечания о личности в политической философии

Александр Пятигорский

                                                                                                                                            Сначала — о предмете. Здесь будет говориться о личности с точки зрения политической философии. Но почему политическая философия, а, скажем, не экономическая? (Мы уже говорили о том, что пространство корпоративного управления исключает политическую идеологию, как, впрочем, религиозную и какую угодно другую.) Только самые наивные и малообразованные наши современники еще могут думать о какой-то специфической философии — экономическом марксизме или теории свободного рынка. Ведь даже классическая политэкономия уже давно отпала как метод и способ теоретического мышления о реальной экономике. Те, кто как попугаи, повторяют пошлости об «экономике либерализма», забывают, что слово либерализм — это термин политической философии, не имеющий экономического смысла. Кто знает, может быть, будущее за пока неизвестной нам антропологической философией, которая в своей трактовке отношений людей в сфере экономики будет исходить из аксиом более общих и фундаментальных, чем политические. Заметим, что сегодня корпорация является господствующей формой экономических отношений (именно экономических, а не производственных, как в классической политэкономии). Отношения субъектов корпоративного управления остаются по преимуществу политическими. Но это только частный случай необходимости политической философии.
Эта разработка будет стоять особняком, поскольку личность, как понятие и феномен, занимает совершенно особое положение как в философии вообще, так,  и в первую очередь в политической философии. С этой особости положения личности мы и начнем.
Наиболее существенным моментом этой особости личности, моментом, чрезвычайно трудно поддающимся феноменологическому анализу, является то, что понятие личности по своему содержанию одновременно шире, чем понятие субъекта политического действия. На первый взгляд — шире, потому что в ее нормальном повседневном понимании личность может быть субъектом каких угодно или скольких угодно действий и родов деятельности. Но здесь надо учесть, что политическое действие является элементом структурной деятельностной целостности, включающей в себя не только внешне наблюдаемую и уже актуализированную политическую деятельность, но и все сопутствующие ей и связанные с ней когнитивные, психологические и идеологические моменты. Именно с учетом этих моментов личность здесь будет рассматриваться как особый случай субъекта политического действия или даже как отдельный подкласс класса политических действователей.
И тут неизбежно последует обычное возражение: чтобы кому-то быть личностью в политике, экономике, бизнесе, культуре, ему надо сначала быть личностью вообще. Но в том-то и дело, что, говоря о личности в любой мыслимой области деятельности, мы, прежде всего, должны будем исключить все «сначала». Потому что личность в нашем рассуждении всегда будет являться — и как феномен, и как понятие — вторичной, производной — от чего? От ситуации, в нашем случае — от политической.  Дуализм личности и ситуации несомненен и продолжает быть общим местом контекста любого рассуждения о любой деятельности. Здесь я непроизвольно выбираю политический контекст, а считаю его наиболее показательным, демонстративным для понимания личности в ее отношении к ситуации. Показательным и демонстративным именно потому, что в политике любое высказывание не только становится, но и уже является политическим действием. И в этом смысле фраза Джорджа Вашингтона «я воюю, и это моя политика», и фраза Бенджамина Франклина «я философствую, и это моя политика», нисколько не противоречат друг другу, ибо принадлежат одной и той же политической ситуации, в которой действовали, говорили и мыслили обе эти личности.

Однако отношение личности и ситуации обладает своей собственной структурной сложностью, и только в рамках этой структуры мы можем говорить о политической личности в ее отличии от субъекта политического действия. Отмечу четыре основных признака этой структуры, условно называемой нами «ситуация\личность».
Первый признак. Личность здесь выступает как такой и только такой субъект политической деятельности, который отмечает данную ситуацию не просто как особую, но как особую для него самого, или даже лучше, как свою ситуацию. При этом не имеет значения, была ли эта ситуация уже отмечена другими субъектами политической деятельности, поскольку здесь эта отмеченность является не только внешней — декларируемой и демонстрируемой, но и внутренней, связанной с эмоцией, волей и мышлением данного субъекта политического действия. Иначе говоря, отмечая данную ситуацию, он отмечает и себя в ней. Добавим к этому, что тем самым, он объективно отделяет себя от всех остальных участников этой ситуации.
Второй признак. Субъект политического действия отождествляет себя с данной ситуацией, но делает это, опять же, своим единственным образом, другим, чем образы отождествления с этой ситуацией любых других ее участников или посторонних лиц. Добавим в порядке оговорки, что и другие участники этой ситуации или ее посторонние наблюдатели могут следовать за ним в его отождествлении с данной ситуацией и считать его как бы «личностью в данной ситуации».
Третий признак. Предельным случаем сказанного выше может явиться обратное отождествление субъектом политического действия этой ситуации, то есть отождествление ее с самим собой. В этом случае субъект политического действия как субъективно — в своих мыслях и намерениях, так и объективно — в поступках и высказываниях будет отрицать свою вторичность и производность в отношении ситуации, а иногда и прямо утверждать свою первичность как ее создателя, инициатора или, по крайней мере, «первого осмыслителя».
Четвертый признак претендует на большую объективность и, тем самым, оказывается наиболее феноменологически трудным для исследования посторонним наблюдателем. В этом случае субъект политического действия является (или полагает себя, но здесь «или» никак не обозначает, что одно исключает другое!) постоянно действующим фактором в воспроизведении и продолжении данной ситуации во времени. Это, однако, оказывается теснейше связанным с объективным хронологическим временем существования данной ситуации, которая в некоторых случаях просто не может полностью реализоваться из-за недостатка времени. Тогда, в принципе можно было бы даже говорить о необходимости соразмерности времени существования ситуации со временем жизни или активности субъекта политического (или любого иного) действия.

Приведу три наиболее ярких примера совпадения времени ситуации со временем жизни личности. Первый: возникновение науки физики и жизнь Галилео Галилея. Второй: ситуация возникновения  химии и жизнь Майкла Фарадея. Третий  пример: китайская революция и жизнь Мао Дзедуна. Во всех трех случаях совмещение личности и ситуации во времени оказывается точным, хотя в последнем случае не будет преувеличением сказать, что личность пережила свою ситуацию лет на десять.
Так в общих чертах можно представить вопрос соотношения личности и ситуации. Здесь, однако, следует понять, что никакой простой логической операции дедуктивного выведения личности из ситуации нет и быть не может. Равным образом методологически бессмысленной была бы попытка элементарной феноменологической редукции личности к ситуации. Личность является, прежде всего, сложнейшим (в смысле составляющих ее элементов и определяющих ее структуру параметров) психосоциальным феноменом, который в реальной политической действительности дан нам всегда в синхронной связи с ситуацией. При таком подходе личность может явиться «полем», точнее, исходным местом для проб, поисков и экспериментов в политической интуиции исследователя. Теперь мы можем перейти к некоторым интуициям относительно личности в политической философии.
Первая интуиция будет иметь форму феноменологической оговорки. Наше представление основанное на повседневном восприятии личности вместе с повседневным языком, охватывающим всю сумму смыслов, значений и контекстов, где личность характеризуется или описывается, является синтетическим и апостериорным. Ни в философии вообще, ни в политической философии в частности, пока не существует ни аксиом личности, ни правил вывода из таких аксиом. К этому можно добавить, что, буквально начиная с первых текстов, где личность фигурирует как логически выделенное понятие, и до текстов наступившего XXI века личность всегда оказывается в неком «междисциплинарном пространстве». Сначала — между теологией и философией, затем — между философией и психологией, сегодня —между психологией, социологией и политической философией. Я думаю, что именно в политической философии личность может обрести свою, пусть пока пробную, феноменологию. Но для того, чтобы это случилось, необходимо выполнение одного важнейшего условия, к чему по существу и сводится первая интуиция относительно личности: чтобы понимать личность, нужно безжалостно отбросить не только всю сумму ее повседневных пониманий, но и весь комплекс наших собственных субъективных (эмоциональных, волитивных) установок в отношении личности. Ибо наша субъективность не может быть ни основанием для феноменологической редукции, ни местом рождения новых интуиций относительно личности.
Вторая интуиция. Феномен личности в политической философии не может рассматриваться вне корреляции с контингентом субъектов политического действия. Здесь следует заметить, что корреляция личности с этим контингентом имеет совсем другой характер, чем ее соотношение с политической ситуацией. Дело в том, что политическая ситуация может возникать спонтанно или целенаправленно, совершенно не политическим образом, в принципе, каким угодно — в порядке нарастания и аккумуляции порою совершенно незначительных изменений (флуктуации) экономического, культурного, либо, чисто психологического характера. Политический контингент не может возникнуть спонтанно и не политически. Его формирование требует времени, исчисляемого в периодах политической истории, но, прежде всего, в сменяющихся поколениях. Это время является временем трансляции и коммуникации политических принципов, убеждений и образов политического действия. Более того, оно является временем воспитания, культивирования политического субъекта на основе этих принципов и образов. Здесь важно подчеркнуть самостоятельное значение времени, потому что история дает нам немало примеров, когда были налицо, казалось бы, все условия для формирования политического контингента, который, однако, не возник только потому, что не хватало времени для реализации этих условий. Это, конечно, крайне упрощенная схема генерации контингента субъектов политического действия, при отсутствии которого появиться политической личности трудно или невозможно. Этот контингент я (вместе с Алэном Бадиу и другими так называемыми новейшими французскими философами-онтологами) условно называю политическое «мы». Именно «мы», а не «вы» и не «они», потому что в любом политическом действии необходима автореферентность, возобновляемое обращение политического субъекта к самому себе как к члену политического контингента. Заметим, он может быть реальным или воображаемым, многочисленным или состоящим из двух субъектов, гомогенным или разнородным социально, идеологически или даже политически. «Мы» — это символ политического контингента. Особенно интересно то обстоятельство, что политическая личность и политический контингент находятся в отношении символического взаимоиспользования, которое реализуется только посредством «мы». Контингент превращает ту или иную политическую личность в конкретный символ своего «мы», а политическая личность использует то же самое «мы» как символ того мира, в котором разворачивается его политическая деятельность.

В конце концов, не так уж не прав все тот же Бадиу, когда утверждает, что коммунизм как политический феномен умер не тогда, когда умерли его «символические личности» (Ленин, Троцкий, Мао), и уж совсем не тогда, когда развалилась советская империя, а тогда, когда полностью исчезло «мы» коммунистической политики. Все это можно было бы переформулировать, сказав, что только в «мы» контингента субъектов политического действия политическая личность обретает свое символическое измерение. Без этого измерения невозможно говорить о личности ни в политике, ни в экономике, ни в культуре. Заметим в этой связи, что достаточно вульгаризированное понятие «харизматичности» элементарно редуцируется к символизму политического «мы», без которого никакой субъект политического действия не может стать политическим деятелем.
Третья интуиция — об историческом измерении личности. Все равно, о какой истории идет речь — истории страны, фирмы, семьи или мира. Здесь решающим является следующий момент. Когда мы говорили о личности в ее отношении к ситуации, то отметили, что личность апроприирует ситуацию, делает ее своей собственной. Аналогичным образом мы могли бы сказать, что политическая личность апроприирует историю. И не только в узком смысле, как время существования политического контингента или сколь угодно затянутой политической ситуации, а как историю вообще, в данном случае — политическую, которая превращается в «предысторию» его собственной политической деятельности. Любопытно заметить, что такое до сих пор распространенное выражение как «историческая личность» является по существу метафорой исторического измерения личности. Здесь методологически крайне важно отметить, что говорить об этом измерении можно только тогда, когда существует историческое мышление или историзм как общий признак апперцепции, присущей не только данному политическому контингенту, но и данной культуре в целом.
Теперь перехожу к тому, что я условно называю модальностями личности в политической философии.
Понятие модальности вводится мною, поскольку я не считаю возможным реальный философский разговор об онтологии личности. Возможно, разумеется, сформулировать аксиоматическим образом какие-то онтологические условия введения личности в философствование, но личность как самостоятельное философское понятие, если не говорить о теологии, не нуждается в этих онтологических или онтологизированных условиях введения. Поэтому вводимое сейчас понятие модальности личности следует рассматривать в чисто операциональном порядке. Или, говоря совсем попросту, модальность фигурирует здесь как способ понимания личности теми лицами, в данном случае субъектами политического действия, которые совпадают с личностью в месте и времени своей политической деятельности. Здесь необходимо сделать оговорку, что и сама личность, о которой идет речь, является одним из этих лиц. Но модальность — не только образ апперцепции личности, но и способ рефлексии о личности для тех, кто ее апперцептирует. Понятие модальности предполагает рефлексию о личности уже свершившейся или, во всяком случае, принципиально возможной. Тогда саморефлексия личности будет мною полагаться частным случаем личностной рефлексии вообще. Говоря о личности, я выделяю три основных модальности.
Первая модальность — когнитивная. Личность воспринимается как субъект особого знания, особого в двух смыслах — она знает не то, что другие, и не так, как другие. Эта «особость» знания личности имеет два аспекта — относительный и абсолютный. В относительном аспекте личность может знать больше, глубже или точнее, чем другие, но в общем ее знание сопоставимо и сравнимо со знанием других. В абсолютном аспекте личность воспринимается (и нередко самовоспринимается) как субъект, знающий истину — все равно о чем: о себе, о тебе, о ситуации, о мире. Именно знание такой истины имел в виду Карл Маркс, когда говорил: «Я творю суть истории и воздаю каждому должное». Или Жак Лакан, сказавший, открывая свой восьмой семинар: «Запомните, начиная с первого слова этого семинара, все, что я говорю, есть истина — полная и абсолютная». Заметьте, это совсем не курьез, ибо и Маркс, и Лакан, каждый в своей аудитории, обращались к лицам, уже воспринимавшим их как личностей, обладающих особым знанием. И где бы ни находился субъект особого знания — в штаб-квартире избирательной кампании, в генеральном штабе армии, в ученом совете университета, в офисе банка или в своей собственной семье — он является для окружающих не только носителем своего особого знания, но и единственным воплотителем и выразителем. Более того, в апперцепции данной личности окружающими ее людьми обычно происходит то, что я назвал бы эпистемологическим «сдвигом». Субъекты политического действия хотя и продолжают считать знание личности особым, но, вместе с тем, начинают включать и себя самих в это знание как участвующих в нем. Тогда знание в их восприятии превращается из знания «о том, что есть» в знание, «которое само есть». Иначе говоря, знание о любом факте или событии приобретает силу самого этого факта или события или превышает ее. Я думаю, что здесь лежит одна из разгадок секрета магии личности. Но ведь случаются и ошибки. Я думаю, что одним из весьма курьезных последствий развития когнитивной модальности личности является перевод этих ошибок из субъективности знания в объективность действительности. Одним из наиболее тривиальных объяснений ошибки тогда будет: «что ж, так и должно было случиться, ибо ошибка здесь не в знании, а в природе вещей». Другим подобного рода объяснением будет, что «знание по своей собственной природе включает в себя ошибку». В обоих случаях ошибка объективируется.
Вторая модальность личности — конативная. Воспринимаемая в этой модальности личность является носителем, воплотителем или выра-
зителем особой энергии изменения. Здесь слово «энергия» лучше понимать как интенсивность и напряжение воли, желание прервать обычный, рутинный порядок жизни, деятельности и мышления. Личность в этой модальности прерывает продолжающуюся ситуацию, заменяет ее другой, то есть можно было бы сказать, что она является генератором ситуации, как в позитивном, так и негативном смысле этого слова. Здесь, однако, конативность выходит за пределы отношения личности к ситуации, о чем говорилось в начале этой разработки. Теперь личность воспринимается уже как активная причина изменения людей — в нашем случае субъектов политического действия, как фактор смены их психических стереотипов и изменения их сознания. В предельном случае конативная модальность личности может рассматриваться не только как способность личности видеть другого человека «другими глазами», но и как способность к активному личному отношению к другому человеку — уже измененному этой личностью.
Третья модальность — этическая. Она представляется наиболее сложной для объяснения, прежде всего, в силу установленного нами   выше запрета рассматривать понятие личности в порядке редукции повседневного восприятия и повседневного языка, но есть и другая причина. Дело в том, что любое понимание этики — от вульгарного и синтетического до философского и аналитического —невозможно без сформулированных либо подразумеваемых первичных аксиом, которые как по своему содержанию, так и по правилам их применения в теории и практике окажутся лежащими за пределами политической философии и любой другой нерелигиозной. Апперцепция личности по необходимости будет  включать в себя самые различные и нередко противоречащие друг другу этические моменты. Наиболее фундаментальным моментом здесь является то, что личность — разумеется, речь идет о восприятии феномена личности, хотя это не может не затронуть и логико-семантического анализа личности как понятия — нам всегда дана в ее принципиальной положительной, отрицательной или нейтральной оценке. Здесь аксиология личности может оказаться за скобками ее действительного восприятия в конкретных политических ситуациях.
Самый поверхностный критический анализ идеологии ХХ века,  до сих пор не реализованный в политической философии, показывает невозможность приложить этические критерии к оценке какой бы то ни было идеологической системе, включая и те случаи, когда она открыто декларирует неприменимость к ней этики. Это само по себе чрезвычайно любопытно. Я думаю, что именно это обстоятельство определило двойственность, господствующую в отношении к личности в трех наиболее сильно выраженных политических идеологиях — коммунизме, фашизме и «усредненном» глобальном либерализме. Я умышленно не упоминаю в этой связи политическую идеологию анархизма, целиком еще не ставшую политической идеологию психоанализа и до сих пор локальную идеологию клерикального фундаментализма.
Начну с политической идеологии коммунизма. Здесь теория личности, во всяком случае, в ее исторической ретроспективе, сводилась к роли личности в истории, которая могла быть либо положительной, либо отрицательной. Интересно, что в этом вопросе коммунистическая идеология полностью придерживалась классических критериев этики. Но будет интересно вспомнить и о том, что в своих утопических истоках, которые оказали очень сильное влияние на Маркса, Ленина и Плеханова, эта идеология относилась к личности решительно отрицательно. Перелом в отношении к личности произошел в сталинской и маоистской версиях коммунистической идеологии, где выделяется специальный подкласс личностей, как бы воплощающий в себе этику эпохи, страны или класса и, таким образом, не подлежащий этическим оценкам. Фашистская политическая идеология, во всяком случае, в ее нацистской версии, относилась к личности отрицательно. В политической идеологии глобального либерализма личность выступает как этически «слабоположительная». В этом смысле она контрастирует с «сильноположительной» личностью классической протестантской этики. Не будет преувеличением сказать, что этическая модальность личности претерпела значительные изменения в первой половине ХХ века под влиянием развивающихся экономических, политических философий, начиная с кейнсианства. Настоящий период времени, с моей точки зрения, характеризуется — и это важнейший момент в современном мировоззрении вообще — эквивалентностью субъекта экономического действия субъекту политического действия. Последствием этого, хотя это не более чем гипотеза, неизбежно явится развитие идеи этически нейтральной личности.

Но, разумеется, главным вопросом, связанным с этической модальностью личности, является вопрос о свободе личности, в первую очередь, о свободе от ограничений, налагаемых на личность данной ситуацией. Однако говорить об этой условной и относительной свободе личности можно только с двумя серьезными оговорками. Первая. Это освобождение является фактом самосознания личности и нисколько не нарушает его тождественности данной ситуации. То есть личность остается в данной ситуации, но освобождается от этики данной ситуации. В то время как этика других субъектов политического действия остается ситуативной. Вторая оговорка. Личность этически независима от данной ситуации только в той мере, в какой она в своем самосознании и политическом действии готова к изменению данной ситуации и переходу к следующей. Отсюда, я думаю, берет свое происхождение уже давно ставшая мифической идея о том, что у личности якобы нет этики. При этом следует учесть еще одно важнейшее обстоятельство: не только в любой политической идеологии, но и в любой практической политике могут быть свои этические аксиомы. И здесь задачей политической личности будет корректировка этих аксиом в рамках каждой изменившейся или новой политической ситуации. Все это, конечно, не может не произвести впечатления этического релятивизма, если не сказать цинизма, в отношении политической личности. Однако на самом деле это не так, потому что этика политической личности существует лишь постольку, поскольку эта личность продолжает восприниматься другими как этическая личность в их смысле, хотя она в своем самосознании может полагать эту этику только ее собственной. Поэтому более подходящим будет назвать личность в этой модальности не этическим релятивистом или циником, а этически автономным субъектом. Наконец, я мог бы сказать, что в политической философии этическая автономность личности эквивалентна ее этической нейтральности.
В заключение — одно общее соображение. Моя трактовка личности в политической философии или личности отдельно от субъекта политического действия не является, говоря философски, ни классической, ни неклассической, и вот почему. Невозможно сослаться ни на одну философскую трактовку личности как на «классическую». Если говорить о личности как термине и понятии политической (или в такой же мере экономической) философии, то это понятие, ждет своей трактовки в будущем. Я думаю, что предварительным условием принципиально новой интерпретации личности будет решительный отказ от привычных оппозиций, таких как «общее\особенное», «нормальное\исключительное» и, прежде всего, конечно, «статистически редкое\статистически частое», а это, в свою очередь, вызовет необходимость какой-то новой аксиоматики.

К содержанию