#7(18), июль 2007 года

Старый Свет вдруг начал молодеть

Слухи о «вымирании европейцев» оказались несколько преувеличены

Economist

Европейским странам приходится бороться с двумя стихийными силами мирового масштаба. Словно атмосферное давление, они «меняют погоду» — незаметно преобразуют общество и основы государственной политики. Одна из них — глобальное потепление, меняющее погоду в буквальном смысле. Вторая — демография.
Между этими двумя явлениями есть много общего. Их легко распознать, но трудно понять. Оба рождены сложным сочетанием различных сил и малозаметных факторов. Оба за счет незначительных, казалось бы, изменений, оборачиваются тяжкими последствиями. Повышение температуры на планете на один градус или падение рождаемости на один пункт кажется мелочью, но в результате за сто лет климат на Земле станет невыносимо жарким, а численность и состав населения радикально изменится.
Однако если все богатые страны борются с климатическими изменениями, то четкой демографической политики нет ни у одной из них. И точно так же, как все мы жалуемся на погоду, но ничего не предпринимаем, Европа сетует на демографические тенденции и ничего не делает, чтобы их переломить. На самом деле,  пессимистический настрой больше не оправдан. Конечно, было бы пре-увеличением утверждать, что население Европы вновь начало расти. Однако давний процесс его сокращения, похоже, достигает своего предела, а в некоторых странах рождаемость даже начала увеличиваться.
На первый взгляд, подобный вывод кажется странным. В 1957 году, когда был подписан Римский договор, ставший точкой отсчета для создания Евросоюза, в каждой из 27 нынешних стран ЕС коэффициент фертильности превышал 2,1. Сегодня этим не может похвастаться ни одна из них. (Коэффициент фертильности — средний показатель количества детей, которых рожает женщина за свою жизнь, уровень 2,1 обеспечивает воспроизводство, то есть стабильную численность населения.)
Общепринятое мнение состоит в том, что, как выразился обществовед Огюст Конт, живший в XIX веке, «демография — это судьба», а значит, из-за постоянного сокращения рождаемости Европа обречена. Американские эксперты — от ученого Уолтера Лакера до консервативного публициста Марка Штейна — утверждают, что ЕС быстро превращается в бесплодный, стареющий, слабеющий континент. Они считают, что о растущем количестве стариков придется заботиться (хорошо или плохо) слишком малочисленному экономически активному населению, дополняемому толпами беспокойных мигрантов. Сочетание сокращения рождаемости, роста средней продолжительности жизни и массовой иммиграции ляжет непосильным бременем на систему здравоохранения, пенсионного и социального обеспечения, что, вероятнее всего, обернется масштабными потрясениями.
Против этого мрачного прогноза можно привести несколько аргументов. Во-первых, сам по себе рост населения — явление не всегда позитивное, а его сокращение, соответственно, тоже нельзя воспринимать однозначно негативно. Во-вторых, в краткосрочной перспективе прямой связи между изменениями численности населения и уровня благосостояния не существует: в Японии и Южной Корее уровень рождаемости еще ниже, чем в Европе. Наконец, есть и другое возражение: картина неуклонного падения численности населения Европы, которую нам рисуют, попросту неверна, а точнее — верна лишь наполовину. Дело в том, утверждает Йитка Рихтаржикова  из Карлова университета в Праге, что воспринимать Европу как единое целое в демографическом плане уже нельзя. Сегодня существуют «две Европы».

Первая — знакомая нам Европа с низким уровнем рождаемости и сокращающимся населением. Здесь коэффициент фертильности не достигает и 1,5. Составляющие ее страны оказались в «демографической ловушке». Дуга низкой фертильности протянулась от Средиземноморья через Центральную и Восточную Европу, включая давних членов ЕС и «новобранцев». Вторая, «неожиданная Европа», это зона роста рождаемости. Она расположилась на пространстве от Скандинавии до Франции. Входящие в нее страны выбираются из «демографической ловушки»: коэффициент фертильности для них составляет в среднем около 1,8 — не слишком высокий показатель, но выше, чем раньше, а в некоторых государствах даже достигает магической черты воспроизводства.
В том, что в различных странах демографическая ситуация развивается по-разному, нет ничего удивительного — так и должно быть. Странно другое: что они так четко сгруппировались в две категории. Этот феномен требует объяснения.
В послевоенные годы в богатых странах по всему миру наблюдались, в общем, одни и те же тенденции. Узы традиционной семьи слабели. Число работающих женщин увеличивалось. Люди все больше искали радости и счастья не в семье, а поодиночке. Подобная трансформация общества, охватившая, помимо Европы, также Америку и Восточную Азию, обернулась «демографическим плюсом» — увеличением трудовых ресурсов, а также явлением, которое можно на-
звать «всеобщей задержкой». Люди начали позже заканчивать учебу, позже начинать самостоятельную жизнь, позже вступать в брак, позже заводить детей. И жить они тоже стали дольше.
ЗОНА НИЗКОЙ РОЖДАЕМОСТИ
Этот процесс охватил всю Европу, но в разных регионах он проходил с разной скоростью. В Скандинавии и на северо-западе континента он носил поэтапный и последовательный характер. В Средиземноморье, Центральной и Восточной Европе шел рывками. Там традиции «крепкой семьи» сохраняла Католическая церковь при поддержке военных диктаторских режимов. Она поощряла браки и рождение детей, негативно относилась к одиноким матерям и работающим женщинам. Все это оттягивало переходный период. Затем, когда диктатуры рухнули, преобразование общества пошло головокружительными темпами: страны одна за другой брали барьер модернизации. Они разбогатели, построили демократию. Культурная жизнь расцвела пышным цветом. И целое поколение женщин решило отложить рождение детей. В Италии и Греции коэффициент фертильности снизился до 1,3. Демографический плюс превратился в демографический минус.
Посткоммунистические страны Центральной и Восточной Европы пришли к тому же «конечному пункту», но другой дорогой. При коммунистах предприятия зачастую обеспечивали многодетным семьям бесплатные ясли и детсады, а также дополнительные пособия. Но вместе с этими режимами ушла в прошлое и подобная социальная политика. В сочетании с экономической нестабильностью это привело к тому, что показатели рождаемости в посткоммунистических странах рухнули ниже средиземноморского уровня.

Но это еще не все. Мы объяснили, почему в конкретный исторический период детей рождалось меньше, но почему рождаемость сохранялась на низком уровне? В конце концов, вряд ли можно предположить, что какая-нибудь супружеская пара решает отказаться от второго ребенка исключительно из-за падения Берлинской стены. События громадного политического значения с точки зрения демографии могут представлять собой лишь кратковременный сбой, от которого страна рано или поздно оправится.
Не исключено, что так и случится. У женщин, которым в момент падения Стены было 20, репродуктивный возраст еще не закончился. Возможно, рождаемость вернется к прежнему уровню, но гарантий здесь никаких нет. Так, в Германии низкая рождаемость наблюдается уже больше четверти века. А это значит, что чрезвычайно низкий коэффициент фертильности может сохраняться десятилетиями. Конечно, как указывает Майкл Тейтелбаум из Нью-Йоркского института им. Слоуна, Германия, возможно, вообще нетипичная страна в демографическом плане. Там низкая рождаемость наблюдалась и в 1920-х годах, когда в большинстве других стран ситуация выглядела  иначе. Однако есть и другие причины, заставляющие сомневаться в гипотезе о возвращении на круги своя.
У женщин из стран Средиземноморья, которые в период бурных перемен в регионе были подростками, репродуктивный возраст уже заканчивается. Коэффициент рождаемости там повысился, но ненамного. Так что нет особых признаков, что в зрелом возрасте они инициировали хотя бы небольшой бэби-бум.
В Италии женщин, вообще не имеющих детей, не больше, чем во Франции и Швеции, где коэффициент фертильности гораздо выше. Однако матерей, родивших лишь одного ребенка, там можно встретить чаще. Еще нагляднее эта тенденция проявляется в России, где треть матерей имеет только одного ребенка. Одно из вероятных объяснений заключается в том, что итальянки и россиянки, зажатые между старыми семейными ценностями и нынешними социальными условиями, ограничивающими возможность сочетать работу с воспитанием детей, уступают давлению среды, сводя размер семьи к минимуму — одному ребенку. Переломить подобную тенденцию, вероятно, нелегко.
Кроме того, по некоторым признакам, европейские женщины рожают меньше детей, чем им бы хотелось. В результате опроса, проведенного социологической службой Eurobarometer, выяснилось, что женщины, уже воспитавшие своих детей, хотели бы иметь в среднем по 2,3 ребенка. Реальный же коэффициент фертильности для них составил 2,1. Возможно, в своих ответах они лукавят. Но и объективные данные позволяют предположить, что разрыв между желаемым и реальным количеством детей существует.

Подобный факт не может не тревожить. По мнению Рихтаржиковой, женщины постоянно откладывают рождение следующего ребенка, пока не оказывается уже слишком поздно. Это может быть связано с медицинскими, социально-экономическими или личными причинами. Однако в любом случае результатом может стать дальнейшее снижение коэффициента фертильности.
Когда это произойдет, могут измениться и социальные стереотипы, к примеру, нормой для женщины станет один ребенок, а то и вовсе ни одного. В Германии более четверти молодых женщин не имеют детей — это необычно высокая цифра. По данным одного исследования, немецкие женщины хотели бы иметь в среднем 1,75 ребенка — это гораздо ниже уровня воспроизводства. В ходе другого опроса выяснилось, что 20% молодых женщин (и еще больше молодых мужчин) в Германии отсутствие детей вполне устраивает. Это полностью контрастирует с результатами практически всех предыдущих опросов, которые показывали, что традиционный идеал — два ребенка в семье — сохранялся независимо от происходящего в стране. Похоже, по прошествии четырех десятков лет молодые немцы решили отказаться от неравной борьбы за поддержание этого идеала.
Другими словами, страны с чрезвычайно низким уровнем рождаемости могут провалиться в «демографическую яму». В ответ на конкретное изменение ситуации женщины начинают избегать деторождения. Коэффициент фертильности снижается. Низкая рождаемость сохраняется дольше, чем ожидалось. Рождаемость падает до аномально низкого уровня. Это приводит к изменению социальных норм и появлению новых типов семьи: в Италии и России речь идет о высоком проценте семей с одним ребенком, в Германии — о чрезвычайно большом количестве бездетных взрослых.
СВОБОДА, РАВЕНСТВО, ПОТОМСТВО
Однако ни одна страна не обречена на подобную участь. За последние несколько лет около десяти государств сумели не только ее избежать, но и переломить тенденцию к снижению рождаемости. Первопроходцем в этом отношении стала Франция.
В июле прошлого года французское статистическое управление обнародовало новые демографические прогнозы. С 2005-го по 2050 годы население страны должно увеличиться на 9 млн., а затем его численность стабилизируется на уровне 70 млн. человек. К этому моменту, если население Германии и дальше будет сокращаться, Франция займет по численности населения первое место в Западной Европе.
Если прогноз оправдается, речь будет идти о событии исторического значения. Вплоть до наполеоновской эпохи Франция была крупнейшей по численности населения страной Европы (там проживало до 20% европейцев) и занимала по этому показателю третье место в мире. Таким образом, прогнозируемый рост должен покончить с двухсотлетним помешательством Парижа на отставании по численности населения от восточного соседа. Поскольку для Франции одним из стимулов к европейской интеграции были именно эти опасения, ее демографическое возрождение может обернуться для Европы серьезнейшими политическими последствиями.
Франция — одна из трех стран ЕС, где коэффициент фертильности превышает магический уровень воспроизводства (компанию ей составляют Дания и Ирландия). Было бы естественно предположить, что причина этого феномена — в большом количестве иммигрантов-мусульман, для которых характерны многодетные семьи. Поскольку во французской официальной статистике религиозная принадлежность не учитывается, проверить эту гипотезу довольно трудно. Однако место рождения родителей в стране регистрируется, так что размер иммигрантских семей определить можно, и анализ, проведенный Лораном Тулемоном из Национального института демографических исследований, на первый взгляд, подтверждает указанное предположение. Он выяснил, что у иммигранток коэффициент фертильности действительно выше — 2,5 против 1,65 для уроженок Франции. Однако, поскольку иммигрантки составляют лишь двенадцатую часть женщин репродуктивного возраста, на общий показатель по стране это влияет в незначительной степени.
Однако Тулемон установил и другой любопытный факт: иммигранты гораздо чаще заводят ребенка в первый или второй год после переезда во Францию. Похоже, молодые женщины тянут с этим решением, пока не окажутся на французской земле. С поправкой на этот бэби-бум в первые годы после переезда пожизненный коэффициент фертильности для иммигранток составит 2,2, то есть будет ненамного выше среднего показателя. Получается, что иммиграция оказывает на уровень рождаемости меньше влияния, чем может показаться.
Возможно, конечно, что в увеличение фертильности (по крайней мере во Франции) вносят свою лепту мусульмане-иммигранты во втором и третьем поколении, родившиеся уже на ее территории. Нельзя исключать и такую вероятность. Тем не менее, данные в пользу этой гипотезы отрывочны и не позволяют предположить, что вклад иммигрантов в общее повышение рождаемости, по крайней мере во Франции, особенно велик.
Конечно, как и Германия, Франция в демографическом плане нетипична. Она первой из стран мира пережила хроническое сокращение численности населения — оно началось еще в конце XVIII века. Если бы с 1800 года уровень рождаемости в стране был бы равен британскому, во Франции сейчас жило бы 150 миллионов человек — больше, чем в России. Кроме того, французы традиционно поддерживают государственную политику стимулирования рождаемости. Другие европейцы подобные меры отвергают, возможно, потому, что они в свое время активно проводились нацистами. Правительство Франции и сегодня награждает многодетных матерей медалями. Аргументируется это следующим: французская культура — одна из величайших в мире, поэтому чем больше будет французов, тем лучше.
Но Франция в этом отношении не уникальна. По официальным прогнозам, население Британии к 2050 году должно увеличиться на 15%, или на 9 млн. В Швеции прогнозируется 20-процентный рост населения. Отчасти это связано с иммиграцией и увеличением продолжительности жизни, однако, по словам Дэвида Коулмена, демографа из Оксфордского университета, свою роль здесь играет то, что женщины рожают больше детей в зрелом возрасте, что почти компенсирует резко сократившееся количество детей у молодых женщин. Именно с этим связывались надежды на изменение ситуации в Средиземноморье и Восточной Европе.
Если принять во внимание «позд-них» детей, выясняется, что в 16 странах Европы с общим населением в 234 млн. человек коэффициент фертильности сегодня составляет 1,8 или выше. Для половины из них он равен 2. Таким образом, несмотря на панику вокруг «неизбежного» падения численности населения, в некоторых странах Европы она растет, и довольно существенно. Это — редкие исключения из правила, согласно которому, чем богаче становится страна, тем ниже там уровень рождаемости.
В чем причина? Очевидного ответа на этот вопрос нет. Во Франции государство поощряет рождаемость, в Англии такая политика не проводится. Для большинства стран со значительным коэффициентом фертильности характерны высокие налоги и уровень соцобеспечения (Франция, Нидерланды, скандинавские государства). Но к этой же категории относится и Германия, где рождаемость падает уже не первое десятилетие. В то же время Ирландия не соответствует модели «государства всеобщего благосостояния», а ее население растет. Может быть, в Ирландии и Франции свою роль играет Католическая церковь, выступающая за многодетные семьи? Вряд ли, ведь Италия и Польша — тоже католические страны.
Наверняка, конечно, что-либо утверждать трудно, но наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что в некоторых странах найден удачный баланс между личной жизнью и работой, что позволяет родителям воспитывать детей, не поступаясь карьерой, и это способствует повышению рождаемости. Если это объяснение справедливо, то получается, что медали для многодетных семей, которые раздает французское правительство, — не главное. Куда важнее, что во Франции существует превосходная, субсидируемая государством система дошкольных учреждений, которым матери без опасений доверяют своих отпрысков.
И гарантированный декретный отпуск — тоже еще не все, иначе в Германии, где он весьма велик, детей бы рождалось гораздо больше. Факты говорят о том, что дело здесь, скорее, в целом ряде мер, порой отвечающих иным социальным задачам, но стимулирующим рождаемость в качестве побочного эффекта. Среди них — создание гибкой системы образования, чтобы родители могли вернуться к учебе после рождения детей, гибкий рабочий график, и если принять во внимание опыт Скандинавии — акцент на гендерном равноправии.
То есть речь идет об изменении не только политического курса, но и системы ценностей. На севере Европы иметь «незаконных» детей не считается зазорным. Во Франции это слово с 2005 года запрещено использовать в официальных документах. В Швеции 55% детей рождается вне брака. Однако в средиземноморских странах и среди мусульман, живущих в Европе, этого, в общем, не случилось. В странах с высоким коэффициентом фертильности к работающим матерям не просто относятся терпимо — им создают стимулы для возвращения к труду и настаивают, чтобы работодатели держали их должности вакантными.
ПЛОДИТЕСЬ
И РАЗМНОЖАЙТЕСЬ
Все это не означает, что Европа сбросила демографические кандалы. К 2050 году общее население ЕС должно сократиться на 7 млн. Так называемый коэффициент поддержки (соотношение между работающими и пенсионерами) сокращается по всему континенту. Кроме того, как отмечает Коулмен, доля Европы в общей численности населения планеты к 2050 году уменьшится с нынешних 21 до 7%. Даже ее демографические достижения относительны. Коэффициент фертильности 1,8 все равно не дотягивает до уровня воспроизводства.
Тем не менее, даже небольшие изменения уровня рождаемости и пенсионного возраста могут значительно облегчить бремя падения численности населения. Увеличив возраст ухода на покой всего на год-два, можно сохранить финансовую состоятельность пенсионной системы. При нынешних тенденция в Италии к 2050 году на каждого пенсионера будет приходиться всего 1,4 работающего. Во Франции и Британии возрастная пирамида будет выглядеть куда благоприятнее — по два с лишним работника на пенсионера.
Эта картина разительно отличается от ситуации в другой богатой стране, переживающей демографический рост, — США. В Америке дискуссии во многом сосредоточиваются на роли брака и традиционной семьи в создании здорового общества. В Европе, напротив, относительно высокий уровень рождаемости наблюдается только в тех странах, где много детей рождается вне брака, а женщины активно участвуют в трудовом процессе. Государства, пытающиеся сохранить традиционные семейные узы, переживают резкое падение фертильности.
Европейцы лишь начали двигаться по пути к оздоровлению. По сравнению с Америкой даже самые благополучные в демографическом плане страны континента имеют скромный коэффициент фертильности и высокую долю иждивенцев. Но если у Европы и есть демографическое будущее, то образцом для него должны стать Британия, Франция и Скандинавия, а не США.

К содержанию