#11(22), ноябрь 2007 года

Наиболее распространенные экономические заблуждения

Почти все «уважаемые» политэкономические теории основаны на допущении, что среднестатистический житель, по меньшей мере, понимает экономические законы и голосует в соответствии с ними

Брайан КАПЛАН

Благодаря «чуду закона больших чисел» случайные ошибки должны нейтрализоваться. Однако данная теория срабатывает, если ошибки избирателей случайны, а не систематичны.
Статистические данные, особенно результаты опроса обычных американцев и экспертов в экономике в 1996 году, показывают, что общественное мнение не только отличается от мнения экономистов, но, как и следовало ожидать, является менее точным. Население уверено, что цены регулируются не спросом и предложением, протекционизм полезен для экономики, сохранение трудовых ресурсов не оправдывает себя, а уровень жизни все время ухудшается. Экономические издания регулярно критикуют научные работы, в которых открыто признается существование этих заблуждений. В 1995 году экономисты Стивен Коут и Стивен Моррис опубликовали в американском научном издании Journal of Political Economy нашумевшую статью. По их мнению, некоторые ученые погрязли в «необоснованных допущениях» о том, что избиратели «предвзято относятся к политическим мерам» и «их легко ввести в заблуждение».
Любопытно, что в роли преподавателей большинство экономистов тяготеют к другому подходу. Авторы учебников и педагоги все еще пытаются раскрыть студентам глаза на существующие предрассудки. По словам известного экономиста Пола Кругмана, они стараются «привить умы учащихся против бытующих в научных кругах заблуждений».
А в целом, экономисты обвиняют дилетантов в четырех типах заблуждений: антирыночных настроениях, враждебности ко всему иностранному, заблуждениях в отношении рабочих мест и экономическом пессимизме.
АНТИРЫНОЧНЫЕ НАСТРОЕНИЯ
Впервые о ценовой поддержке сельскохозяйственных товаров я узнал в отделе овощей и фруктов продовольственного магазина. Тогда я ходил в детский садик. Мама объяснила мне, что в результате ценовой поддержки, которую правительство оказывает фермерам, овощи и фрукты дорожают, но заверила, что это очень упрощенный взгляд на вещи. Без такой поддержки многие хозяйства разорились бы, а цены выросли еще больше. Я поверил ее словам, но у меня появилось странное ощущение, что ценовая конкуренция не выгодна ни покупателю, ни продавцу.
Это была моя первая встреча с искаженным пониманием рыночных процессов – тенденцией умалять экономическую пользу рыночных механизмов. В обществе существует серьезное сомнение в том, что доходный бизнес может быть полезен с социальной точки зрения. Люди обращают внимание на мотивы бизнеса, пренебрегая правилами конкуренции. И хотя экономисты признают, что максимизация прибыли при несовершенстве рынка дает плохие результаты, дилетанты обычно считают «успешную жадность» губительной в социальном смысле по умолчанию.

Джозеф Шумпетер, выдающийся историк экономических теорий, говорил о «неискоренимом убеждении, что каждое действие, направленное на получение прибыли – антиобщественно по своей сути». Он полагал, что предвзятое отношение к рыночным процессам не является каким-то временным, характерным для определенной культуры заблуждением. Это укоренившееся мнение, которое удручает целые поколения экономистов.
Количество вариаций на тему антирыночных предубеждений настолько велико, что перечислить их довольно трудно. Вероятно, наиболее распространенная ошибка – это сравнение платы на рынке с денежными переводами без учета их мотивации. На профессиональном языке экономистов денежный перевод означает движение богатства от одного человека к другому без обязательств. В таком случае единственное, что имеет значение, – это ваша склонность ставить себя на место либо получателя перевода, либо его отправителя. Например, люди склонны видеть в прибыли подарок богатым. То есть ограничение доходов имеет смысл, если вы ошибочно не жалеете богатых больше, чем бедных.
В тоже время, прибыль – это не благотворительность, а своеобразный обмен услугами. Желающий разбогатеть должен сделать что-то, за что ему будут платить. Прибыль способствует снижению производственных издержек, перемещению ресурсов в более ценные отрасли, а также дает возможность разрабатывать новую продукцию. Это главный урок книги «Богатство народов»: «невидимая рука» незаметно заставляет эгоистичных предпринимателей работать на благо общественности. Для современных экономистов это звучит довольно банально, но преподаватели экономики продолжают цитировать это утверждение. Почему? Потому что понятия Адама Смита были контринтуитивны для его современников и остаются таковыми сегодня.
Предвзятое мнение, аналогичное мнению о прибыли, преследует процентную ставку по ссуде со времен древних Афин. Процентный доход, как и прибыль, не является подарком. Кредитор получает проценты по ссуде в обмен на отсрочку своего личного потребления. Правительство, которое успешно искореняет выплаты по процентам, не будет иметь поддержки у тех, кто нуждается в ссудах, так как это разрушает систему кредитования в целом.
Предубеждения против рынка приводят к тому, что люди не понимают и даже отвергают политику, которую должны поддерживать с учетом предпочтения конечного результата. Например, экономист Принстонского университета Алан Блайндер считает, что противники лицензий на загрязнение окружающей среды, реализуемых коммерческим путем, исходят из антипатии к рыночным тенденциям. Почему мы позволяем людям «платить за то, чтобы загрязнять окружающую среду», если мы можем вынудить их прекратить противоправные действия?
Согласно учебникам, лицензии, реализуемые коммерческим путем, снижают степень загрязнения за те же деньги. Компании, способные сократить выбросы, так и поступают, продавая избытки квот на загрязнение менее экологически гибким фирмам. В итоге получается меньшее загрязнения за те же средства. Однако люди, не имеющие отношения к экономике, включая политиков, не согласны с этим. Блайндер в своей книге «Холодный разум, мягкое сердце», вышедшей в 1987 году, провел широкомасштабный опрос 63 экологов, конгрессменов и промышленных лоббистов. Никто из них не смог припомнить стандартного обоснования пользы от продажи лицензий на загрязнение.
Теория монопольной цены – второе известное олицетворение антирыночных предубеждений. Экономисты признают существование монополий, но общественность зачастую делает из монополии козла отпущения, обвиняя в дороговизне. Трудно согласиться, что цены обычно контролируются спросом и предложением. Даже в секторе с множеством предприятий неэкономисты в процессе ценообразования склонны видеть злой умысел и сговор высшего руководства.
Среди населения исторически бытует мнение, что посредники являются самыми кровожадными «монополистами». Посмотрите на этих паразитов: они покупают товары, «накручивают цену», а потом перепродают их нам. У экономистов есть на это стандартный ответ. Транспортировка, хранение и дистрибуция товаров стоят денег, что сразу становится очевидным, когда вы захотите выпить прохладной водички в пустыне. Как и большинство ценных услуг, они не бесплатны. В таком случае, разумнее было бы говорить не о дармовой работе посредников, а об уровне конкуренции среди них.
Особая цена – плата за труд – всегда считалась результатом сговора: капиталисты объединились, чтобы удерживать зарплату на уровне прожиточного минимума. Более образованные защитники этого заблуждения отмечают, что сам Адам Смит выражал беспокойство о заговоре работодателей, игнорируя тот факт, что огромные расходы на транспортировку и коммуникации во времена Смита не оставляли рабочим особого выбора работодателей.
Конечно, в странах третьего мира возможностей по трудоустройству значительно меньше, чем в развитых странах, но если бы договоренность между работодателями о сдерживании зарплат действительно существовала, страны третьего мира были бы очень прибыльным местом для инвестиций. Однако является ли инвестирование ваших сбережений в бедные страны безопасным способом быстро разбогатеть? Если нет, вы, по крайней мере, автоматически подтвердите грустную, но правдивую экономическую теорию бедности стран третьего мира: там работники получают маленькие зарплаты из-за своей низкой производительности, невысокой квалификации, а также из-за государственной политики намеренного сдерживания роста.
Если забыть о сговоре, то предпочитаемая общественностью модель ценообразования заключается в том, что бизнесмены – это монополисты, проповедующие различную степень альтруизма. Как только у СЕО просыпается алчность, он поднимает цены или выкладывает на полку низкокачественные товары. Честные предприниматели запрашивают справедливую цену за хороший товар, а жадные мошенники безнаказанно спекулируют мусором. Скептикам рыночных процессов остается добавить: «Честные предприниматели приходят к финишу последними».
В чем же заключается наиболее распространенная ошибка населения? С одной стороны, чем больше просишь, тем меньше получишь. Ультиматум начальнику – «удвойте мне зарплату или я уволюсь» – обычно заканчивается плачевно. Это в равной мере относится и к бизнесу: повышение цен при снижении качества, зачастую, ведет к уменьшению, а не увеличению прибыли. Множество успешных одноразовых афер никогда не станут регулярной политикой. Очень тяжело получить прибыль, если никто не придет в ваш магазин во второй раз. Разумное корыстолюбие препятствует бесчестному поведению и грубости, которые подрывают репутацию продавца.
У наслушавшегося экономических дискуссий наблюдателя может возникнуть чувство, что выгода от рыночной экономики все же остается спорной. Однако экономисты, дискутирующие на тему совершенства рынков, не обсуждают, например, вопрос, являются ли цены стимулом. Практически все экономисты понимают основную выгоду рыночного механизма, они спорят только о допустимом пределе. Широко распространенное предубеждение против рыночных механизмов как о разумном и эффективном способе удовлетворить человеческие потребности влияет на мотивацию почти каждого решения политиков. Вероятно, наиболее яркой является сегодняшняя полемика о том, должна ли система здравоохранения США быть рыночной или централизованной.
ВРАЖДЕБНОСТЬ КО ВСЕМУ ИНОСТРАННОМУ
Один мой знакомый, успешный предприниматель, считает, что все проблемы американской экономики можно решить двумя способами: морской блокадой Японии и берлинской стеной на мексиканской границе.
Как и многих неэкономистов, его одолевают заблуждения о том, что все иностранное – это плохо. Он недооценивает экономическую прибыль от сотрудничества с иностранцами. В популярных метафорах международная торговля сравнивается с гонками и войной, то есть можно утверждать, что антииностранные взгляды коренятся в нашем языке. Скорее всего, иностранцы – более подлые, хитрые и алчные. Они наверняка обладают особыми способностями, позволяющими нас эксплуатировать.

Наверное, это самое популярное ложное суждение, которое экономисты уже устали опровергать. В своей работе «Богатство народов» Адам Смит предостерегает своих соотечественников: «То, что считается разумным для отдельно взятой семьи, едва ли может быть неправильным для целого королевства. Если другая страна может снабжать нас товаром дешевле, чем мы можем произвести сами, то лучше будет покупать товары у нее».
В отношении соотечественников аргументы Смита победили. Более чем через столетие американский экономист Саймон Ньюкомб в экономическом издании Quarterly Journal of Economics заметил, что «одной из основных опорных точек антагонизма между идеями экономистов времен Адама Смита и тех, которые руководили торговой политикой государств до него, является международная торговля». За исключением небольших отступлений во времена великой депрессии, экономисты остаются верными своим проиностранным взглядам и сегодня.
Даже такие специалисты по исключениям из оптимальности свободной внешней торговли, как Пол Кругман, зачастую считают свои выводы не более чем издержками любопытства. В своей книге «Популярный интернационализм», изданной в 1996 году, Кругман написал: «Эти инновации не являются приоритетными для сегодняшних студентов. В последнее десятилетие ХХ столетия представления Юма и Риккардо все еще остаются обязательными. То есть мы должны объяснить им, что внешнеторговый дефицит регулируется сам собой, а выгоды торговли не зависят от абсолютного преимущества страны над своими конкурентами».
Согласно учебникам по экономике, если производитель специализируется и торгует, валовое промышленное производство увеличивается. Однако можно ли утверждать то же самое и на уровне отдельных лиц? Представьте себе, сколько времени вам потребуется, чтобы вырастить пищу для своего пропитания. В то же время зарплата за два часа, потраченная в продовольственном магазине, обеспечит вас едой на неделю.
Аналогия между индивидуальным и социальным поведением иногда обманчива, но не в этот раз. Как отметил писатель-экономист Стивен Ландсбург в книге «Кабинетный экономист», изданной в 1993 году, международная торговля – это технология. «Есть два способа производства автомобилей в Америке. Первый – делать их в Детройте, второй – развивать производство в Айове. О первом варианте знают все, поэтому я расскажу вам о втором. Сначала вы засеваете поле семенами – это сырье, из которого потом будут созданы автомобили. Ждете несколько месяцев, пока не появятся ростки. Потом вы собираете урожай, грузите его на корабль, и отправляете через Тихий океан в западном направлении. Через два месяца корабль возвращается с Тойотами на борту», – пишет он.
Как же можно не замечать такой поразительной торговой выгоды? Наряду со многими экономистами XVIII — XIX веков, Адам Смит выделял в качестве основной ошибки неправильное понимание денег и богатства: «Богатая страна, как и богатый человек, это, предположительно, страна, имеющая большое количество денег, а наилучшим способом обогатить ее является накопление золота и серебра». Из этого следует, что внешняя торговля – это нулевая сумма, поскольку единственный способ добиться благоприятного баланса – сделать так, чтобы у другой страны он был менее благоприятным.
Даже во времена Смита его теория казалась слишком умной. Главной причиной меркантилизма XVIII века было неоправданное недоверие к иностранцам. Если это не так, то почему люди обращают внимание на утечку денег из страны, но не региона, города, деревни или семьи? Любой, кто последовательно соотносит деньги с богатством, испытает страх утечки драгоценных металлов. На практике люди и раньше, и сейчас впадают в заблуждение относительно торгового баланса только тогда, когда на сцену выходит другая страна. Никто не переживает о торговом балансе между Калифорнией и Невадой, или между мной и iTunes. Ошибка не в отношении ко всем закупкам как к издержкам, а только в отношении к иностранным закупкам.

Сегодня легче обнаружить предубеждения, связанные с иностранным элементом. Одним из ярких примеров является иммиграция, которая сейчас гораздо актуальнее, чем во времена Смита. Как и следовало ожидать, экономисты очень быстро находят выгоду и в ней. Торговля рабочей силой, грубо говоря, то же самое, что и торговля товарами. Специализация и обмен способствуют производству, например, позволяют американским мамам возвращаться на работу, нанимая мексиканскую няню.
В отношении платежного баланса, иммиграция – надуманный вопрос. Торговый баланс вряд ли изменится, если мексиканский иммигрант приедет в Нью-Йорк и потратит все свои сбережения на своей новой родине. Однако население продолжает считать иммиграцию тотальной катастрофой: потеря рабочих мест, сокращение зарплат, потребление коммунальных услуг. Большинство людей считает иммиграцию опасной угрозой, не зависимой от неблагоприятного внешнеторгового баланса. Люди чувствуют себя уязвимыми, когда рассуждают, что иностранцы не только продают нам свои товары. Они живут среди нас.
Было бы неправильно оперировать понятием «чужеродности», используя только принцип исключения. Например, с точки зрения среднего американца канадцы менее чужеродны, чем англичане, которые, в свою очередь, менее чужеродны, чем японцы. Согласно социологическому опросу, проводимому исследовательским центром общественного мнения с 1983 по 1987 год, 28% американцев признали, что им не нравятся японцы, 8% – англичане, и почти 3% не любят канадцев.
Объективные показатели, например, объем торгового оборота или торговый дефицит часто вторичны по сравнению с физической, языковой и культурной общностью. Торговля с Канадой или Великобританией вызывает только незначительную критику по сравнению с торговлей с Мексикой или Японией. Ежегодные показатели американского импорта из Канады и торгового дефицита с ней превышают те же показатели для Мексики в период с 1985 по 2004 год. Во время антияпонской истерии 1980-х, прямые иностранные инвестиции Великобритании превышали японские вложения, как минимум, на 50%. Иностранцы, которые похожи на нас и говорят на английском языке, вообще не считаются иностранцами.
Спокойные размышления о международной экономике дают много поводов для благодарности, и мало для страха. По этому вопросу у экономистов разногласий нет, но в глубине скрывается одна важная оговорка. Действительно, в международной экономике нет ничего страшного, однако современные исследователи редко отмечают, что отношение к международной экономике – это совсем другое дело. Пол Кругман попал в точку: «Конфликт между нациями, который доминирует в умах многих интеллектуалов, не более чем иллюзия, но она может разрушить реальную выгоду от взаимной торговли». Сегодня мы отчетливо наблюдаем данную тенденцию на примере оценки иммиграционных проблем политиками, предлагающими построить великую стену или репатриировать нелегальных работников, временно проживающих в Америке.
ПРЕДРАССУДКИ
В ОТНОШЕНИИ РАБОЧИХ МЕСТ
Когда закончилась холодная война, я был студентом. Помню, как однажды я завязал разговор с одной консервативной студенткой о сокращении военных затрат. Сама идея ее возмутила. Она не могла понять, каким образом рыночная экономика может принять в себя уволенных в запас солдат. По ее мнению, сокращение 100 тысяч государственных служащих – это то же самое, что пожизненное увольнение 100 тысяч людей.

Если так думает высокообразованная девушка, идеологически настроенная против расточительных правительственных затрат, не удивительно, что она не одинока. Общество, зачастую, без преувеличения, считает, что лучше использовать рабочие кадры, чем их сохранять. Экономия трудовых ресурсов при производстве большего количества товара при меньших трудозатратах воспринимается широкой общественностью не как прогресс, а как угроза. Я называю это заблуждением в отношении рабочих мест, стремлением недооценивать экономическую прибыль от экономии трудовых ресурсов. Там, где неэкономисты видят ликвидацию рабочих мест, экономисты – основу экономического процветания: производство большего при меньших затратах.
Экономисты воюют с данным предубеждением веками. Французский экономист XVIII века Фредерик Бастиа поднял на смех внимание к соотношению богатства и рабочих мест, назвав его «сизифизмом» – по имени мифологического грека, который был обречен пожизненно поднимать на гору камень.
«В глазах населения трудозатраты сами по себе являются богатством. Для достижения прогресса необходимо увеличить соотношение усилий и результатов. Его идеал может быть представлен тяжелым трудом Сизифа, одновременно бесплодным и вечным. В отличие от этого, для экономистов богатство увеличивается обратно пропорциональному соотношению результата и усилий. Абсолютное совершенство, архетипом которого есть Бог – это ситуация, в которой полное бездействие порождает бесконечные результаты», – пишет он.
Экономисты XIХ века верили, что диагностировали устойчивые экономические заблуждения, а не интеллектуальные причуды, и были правы. Самая грубая форма заблуждения в отношении рабочих мест – это боязнь механизации у луддитов. Здравый смысл подсказывает, что машины облегчают жизнь человека. Общественность не согласна с такой «наивной» позицией и считает, что из-за машин люди теряют работу. При этом забывается, что технологии также создают новые рабочие места. Яркий пример – компьютеры, без которых не было бы работы для программистов. Однако основной аргумент в защиту трудосберегающих технологий – гораздо глубже. Нанимая больше работников, чем вам необходимо, вы напрасно расходуете ценные трудовые ресурсы.
После того как люди теряют рабочие места из-за машин, они могут найти новое применение своим талантам. Экономист ФРС Далласа Майкл Кокс и журналист Ричард Елм в книге «Миф о богатых и бедных», напечатанной в 1999 году, отобразили эту тенденцию на примере интенсивного сокращения рабочих мест в сельском хозяйстве. «В 1800 году, чтобы накормить страну, требовались усилия 95 из 100 американцев, в 1900-м – 40, сегодня – только 3. Рабочие, которые больше не нужны на фермах, задействованы в постройке зданий, производстве мебели и компьютеров, пошиве одежды, в фармацевтике и медицинской помощи, финансовых консультациях и разработке видеоигр», – пишут авторы.

Многие экономисты поддерживают правительственные программы по переквалификации уволенных работников, другие – против этого. Тем не менее, почти все они признают, что отмена этих программ станет серьезным ударом по экономике.
Несмотря на раздражающий луддитский менталитет, к счастью, правительства стран редко уступают общественному беспокойству и отменяют современные технологии. Однако этого нельзя сказать о другом противоречии – враждебности к разукрупнению.
Члены семей понимают, что имели в виду Кокс и Елм, говоря о «преимуществах разукрупнения». Вы же не думаете о том, как провести время, ранее затрачиваемое на стирку, после покупки стиральной машины. Дискуссии вокруг сокращения рабочих мест могут возникнуть только в странах с переходной экономикой. Если вы воспринимаете стиральную машину как подарок, вы только выиграете. У вас появится больше свободного времени при том же доходе. Если вас сокращают, выгоду получают другие люди. У вас будет больше свободного времени, но ваш доход временно сократится. В обоих случаях общество сохраняет трудовые ресурсы.
Опасность заблуждения по поводу проблемы рабочих мест легче наблюдать на примере Европы, где регулирование этого сектора, призванное «сохранить рабочие места», привело к высокой безработице. Такая же ситуация и в США, особенно в огромном количестве судебных процессов по трудовым спорам. Трудно поверить, что предоставление людям «прав на работу» сокращает производительность и изначально заставляет работодателей дважды задуматься, стоит ли нанимать работников вообще.
ПЕССИМИЗМ
Впервые я столкнулся с пропагандой борьбы с наркотиками во втором классе. Это называлось «просвещение по вопросам наркомании», но это были жуткие истории. Мне рассказывали, что ребята вокруг меня употребляют наркотики и вскоре торговец предложит их и мне. Учителя предупреждали об увеличивающемся количестве наркоманов среди детей, и что ко времени моего обучения в старших классах они будут везде. Старшие часто рассуждали о нашем совершеннолетии, сомневаясь, что страна сможет развиваться с такой деградирующей рабочей силой.
Я до сих пор жду, когда мне предложат наркотики. Предсказания средней школы не осуществились. К моменту совершеннолетия мне стало совершенно ясно, что большинство людей не ходят на работу под кайфом. Вступление «поколения Х» в трудоспособный возраст сопровождалось чудесами эры Интернета, а не вынужденным падением уровня производительности и инноваций.
Прогнозы моего преподавателя об экономическом будущем Америки легко вписались в общую схему. Как правило, общественность считает, что экономические условия на самом деле хуже, чем они есть. Людям кажется, что мир катится в бездну вечного ухудшения. Экономика сталкивается с огромным количеством безжалостных проблем, не оставляющих ни проблеска надежды. Мы называем это пессимистическими заблуждениями – стремлением преувеличивать серьезность экономических проблем и недооценивать экономические показатели. Пессимисты раздувают угрозы и умаляют позитивные перемены.
Экономисты советуют воспринимать услышанные в новостях угрозы спокойно. Они указывают на огромную выгоду, которую общество получило за последнее столетие. Дэвид Юм – экономист, философ и лучший друг Адама Смита – в популярном пессимистическом настрое винит психологию. «Привычка критиковать настоящее и превозносить прошлое глубоко укоренилась в нашем сознании, ей подвержены даже наиболее глубокомысленные и развитые люди», – пишет он.
В ХIX веке экономисты практически не развивали тему пессимистических заблуждений. Социалисты того времени, предсказывающие «обнищание» рабочего класса, столкнулись с интеллектуальным сопротивлением экономистов. Однако основой прогнозов социалистов была враждебность к рыночной экономике, а не пессимизм как таковой. Экономисты часто высмеивали социалистов за их дикий оптимизм по поводу приближающейся социалистической утопии.
В наше время всеобщий пессимизм усугубился. Американский историк Артур Херман из Смитсоновского института в работе «Концепция заката в западной истории», вышедшей в 1997 году, полагает, что пессимизм достиг кульминации после Первой мировой войны. «Тогда разговоры о закате западной цивилизации были естественны, как дыхание. Единственным предметом для спора ныне остается не обреченность Запада, а ее причина», – писал он.
Как высокий уровень пессимизма может сосуществовать с повышением уровня жизни? Хотя пессимистические настроения со времен Первой мировой воны поутихли, пропасть между объективными условиями и субъективным их восприятием гораздо больше, чем когда-либо. В книге «Парадокс прогресса», напечатанной в 2003 году, журналист Грег Истербрук осмеивает «отрицание изобилия» развитым миром: «Наши предки, которые неустанно работали в надежде, что их потомки когда-нибудь обретут свободу, комфорт, здоровье и образование, ужаснулись бы, наблюдая, с какой яростью мы сегодня отрицаем эти блага».
Не все экономисты проявляют оптимизм по поводу завтрашнего дня. Среди них не затихают дебаты относительно замедления роста. Именно это имеют в виду экономисты-пессимисты, подобные Полу Кругману, когда говорят, что «дела американской экономики плохи». Другие экономисты отмечают, что стандартные показатели неадекватно корректируются к росту качества и разнообразия потребительской корзины. Так или иначе, наихудшим сценарием, который согласуется со статистикой ВВП, является замедление прогресса, но это не катастрофа.
Любимым аргументом интеллектуалов-пессимистов является утверждение, что стандартная статистика, в частности ВВП, не учитывает важных показателей уровня жизни. Главный из них – это качество окружающей среды. Пессимисты часто добавляют, что наши неудачи в борьбе с резким ухудшением состояния окружающей среды вскоре приведут к экономической катастрофе. Если ресурсы будут сокращаться с ростом населения, люди не просто потеряют связь с матушкой-землей, а станут бедными и голодными.

Некоторые экономисты уже сегодня решают эти проблемы. Джулиан Саймон утверждает, что популярные взгляды о конце света из-за истощения ресурсов, перенаселения и качества окружающей среды явно преувеличены. Однако в книге «Состояние человечества» он говорит, что тому есть серьезные основания. «В ходе истории повсеместно доносились прогнозы об истощении природных ресурсов. Пессимисты, как и сейчас, неустанно твердили, что прошлое – не показатель для будущего, потому что мир стоит на пороге переломного момента в истории», – пишет он.
Идеи Саймона служат громоотводом в спорах, но его главное утверждение – природные ресурсы дешевеют, плотность населения помогает росту, а качество воздуха улучшается – стало основным направлением экологической экономики. С 1993 года, когда увидела свет ключевая работа гарвардского экономиста Майкла Кремера «Рост населения и технический прогресс: с 1 000 000 до н. э. до 1990», даже «экстремальные» взгляды Саймона о том, что рост населения влечет за собой улучшение уровня жизни, приобрели широкое распространение.
Пессимистические заблуждения являются подпоркой для политической демагогии всех типов. Это создает презумпцию, что в неконтролируемых условиях дела идут к разрушению, и необходимо что-то делать, невзирая на затраты или даже вред процветанию и свободе. Данные установки имеют место почти в каждом современном политическом диспуте, начиная с вопросов разукрупнения, иммиграции и заканчивая глобальным потеплением.
ПРЕДВЗЯТОСТЬ ПРОТИВ ПРЕДВЗЯТОСТИ
Экономисты имеют отношения «любви-ненависти» с систематическими заблуждениями. Как теоретики они отрицают их существование, но когда учат, обращаются к публике или раздумывают, что случилось с этим миром, они погружаются в свой собственный тайный мир. На определенном уровне экономисты не только признают существование систематических заблуждений, они считают, что открыли вирулентный штамм в собственном саду.
Вряд ли возможно преподавать экономику, не встречаясь с данными заблуждениями. Студенты экономических факультетов – не чистый лист для преподавателей. Они поступают в учебные заведения с уже сложившимися устойчивыми предубеждениями. Они недооценивают выгоды рынка, преимущества сотрудничества с иностранцами, выгоду сохранения рабочей силы, состояние экономики. Более того, они переоценивают роль правительства в решении этих проблем.

К содержанию